Красная Новь 1928 № 01-12

Page 1

КРАСНАЯ НОВЬ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И НАУЧНО-ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ № 12 ДЕКАБРЬ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКВА 1928 ЛЕНИНГРАД

Page 2

СОДЕРЖАНИЕ Стр. Павел Кофанов. Мишкина судьба — повесть ....`.. 3 Илья Эренбург. Заговор равных — роман (окончакче) . 37 Алексей Жабров. Первый полет — рассказ. (......... 87 Виктор Шкловский. Краткая и достоверная повесть о дворянине Болотове (по его запискам составленная) а. П. Антокольский. Ответ Вулкана (Из В. Гюго) — стихи. . 187 П. Радимов. Нерон — стихи. ........ 189 Сергей Герзон. ‚Любимая здесь...“ — стихи 190 А. Лозовский. Новый этап классовой борьбы ......... 192 А. Березина. Дневник девушки (1897 — 1907) — (окончание). 200 ОТ ЗЕМЛИ И ГОРОДОВ Р. Акульшин. В колхозах. под Самаркандом . 228 ЛИТЕРАТУРНЫЕ КРАЯ А. Дивильковский. Пролетписатель начального часа ($. М. Решет- ников). бое о еее . 45 КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ РЕЦЕНЗИИ: В. Глебов. — П. Орешин. „Жизнь учит“. В. Красильников. — П. Яровой „На острие ножа“. С. Лопашов. — Вл. Снегирев „Похож- дения Бернгарда Шварца“... еее иние 264 Библиографический указатель „Красной Нови“ за 1928 г.......... От редакции: Роман Ильи Эренбурга „Заговор равных“ напечатан в № 11 и № 12 „Красной Нови“ не полностью, а с некоторыми сокращениями.

Page 3

* ОТЛЕЧАТАНО В1-Й „БРАЗЦОВОЙ ТИПОГР. ГОСИЗДАТА. МОСКВА, Пятницкая, 71. Главл. А-2705}3. П.13 Гиз 29422. Заказ 3528, % Тираж 12.500 ОНИ

Page 4

МИШКИНА СУДЬБА. ‘Повесть). Павел Кофанов. ] Когда Мишка вошел с отцом в громадный двор университетских клиник, он мгновенно забыл про стреляющую боль в правом ухе. Двор. тянулся без конца, как большое село, то-и-дело попадались палисад- ники и тенистые аллеи, густо усаженные каштанами, кленами и пуши- стыми кустами сирени; по квадратам двора, от одной клиники к другой, бегали люди в белых халатах, а на ступеньках зданий испуганными тол- пами жались согнутые и кашляющие больные. — Строго тут, тятя, а? — дернул он за рукав плюгавенького, жидко- бородого, подслеповатого отца; и тот как-то сразу согласился: — Строго, Мишка!.. Ты уж мотри... А потом их провели в двухэтажное здание, заставив подниматься по мраморной лестнице; и сколько они ни шли, все видели на стенах над- писи: как надо лечить людей, чтобы у них не было оспы, тифа и малярии; снова бегали белоснежные люди — мужчины и женщины — и вызывали по фамилиям ожидающих приема больных. Все это несло в себе столько нового и неожиданного, что Мишке трудно было помнить, зачем он с отцом приехал сюда. Его тянуло читать крупные красные и синие строки, рассмат- ривать картинки, лить из сверкающих металлических бачков воду и слушать перешептывания смиренных фигур. Но вот в коридоре вы- „Ккрикнули: — Двужильный, Михаил! Тогда отец сгреб в свою корявую лапу его рученку, тоже грязню- щую, но молодую и крепкую, и потащил мальчика в светлую крупноокон- ную комнату. — Чго с ним? — кивнул сердито старший доктор, которого более молодые называли почтительным словом — профессор. И отец, кланяясь и путаясь в зарослях непослушных слов, начал объяснять, как мальчик кричит по ночам и как не помогли у них дома ни знахари, ни молитвы священника. — Гм... Подойди, мальчик, как тебя зовут? 1=>

Page 5

4 ПАВЕЛ КОФАНОВ Профессор, громадина, широкоплечий, был в таком же белоснежном халате, как и остальные, и обращался как будто ласково. Но Мишка по его роговым очкам и лопатообразной седеющей. бороде, а главьое — по его приказывающим ноткам, сразу понял, что тот раздражен и является, здесь главным. Профессору подавали новенькие заманчивые игрушки: щипчики, ножички, стеклышки, а он вертел их, швырком возвращал в подхватывающие ца лету руки и требовал новые. Потом надел на лоб круглое светящееся зеркальце и долго засматривал в Мишкино ухо. Что он там мог увидеть? В бессонные ночи Мишка уже повытаскивал оттуда все, что мог — шпильками, спичками, гвоздиками... Наконец, профессор поковБырял одной какой-то трубчатой игрушкой. Если бы потом, когда с мальчуганом случилось так много необыкно- венного, его попросили рассказать подробно про клинику, он не все бы вспомнил: впечатления дня превышали норму его обычных впечатлений и не укладывались в памяти; но одно он запомнил надолго, что крик его после прикосновения палочки профессора был неожиданным и диким, и что отец часто при этом закрестился и произнес бормотком: — Свят, свят, свят... — На операцию... Вот что, милый!.. Отцу объяснили, что мальчик нуждается в операции; операцию сде- лают в этой же клинике, бесплатно. Операция состоится через три дня; тогда же мальчика надо будет взять из клиники. — Через три дня? — переспросил напуганный отец, — значит через три дня я и приеду за ним... — Иди, мальчик, — сказал профессор. Когда они вышли в коридор, отец с полминуты потоптался на месте, кажется, хотел сыну что-то сказать, может, вздумалось приласкать его и не хотелось уезжать назад в деревню без Мишки; но сиделка сразу повела нового больного по коридору налево, а он, недоумевающий, темный, голодный крестьянин, только крякнул, надел шапченку и вышел, пробор- мотав оробело всем и никому: — Прощенья просим... До свиданьица... Зато Мишка, направляясь купаться, осмелел необыкновенно; по натуре живой и любознательный, он засыпал сиделку вопросами; вообще ему казалось, что, раз его положили в такую чудесную больницу, он уже здесь свой и никогда отсюда не уйдет. — Язык-то, паренек, у тебя совсем не деревенский, — улыбнулась НЯНЯ. — А что ж, в деревне плохие люди, что ли? — Я не про то, дурень. Языкастый ты, говорю... — НКупать, значит, меня будете? — Обязательно. Всех поступающих вновь полагается купать. — А если кто не хочет? — Порядок такой, мало ли что? И выкупают, и остригут — вон у тебя волосища, ровно как у пьяного дьякона. Халат чистый получишь.

Page 6

. чаанеиияриаиивуир ранив рии плооцинионино нь папина ини прририроиранирв п риаапвпаиарнчу чариибиннианапинаиаприиаваочииианиьиинапивчаиврининия ирина ниньиааианириния виа МИШКИНА СУДЬБА 5 Занятый всеми новыми мыслями, забыл он совсем об отце и семье. Дом он оставил всего позавчера. Отца с месяц тому назад сократили из соседнего с деревней совхоза. Мать давно болела, не вставая с нар, после того, как упала с сеновала и «села на ноги». Работать в дому было некому, а в семье пятеро ртов, сестренка и братишка — совсем ма- ленькие. — Ну, раздевайся, сорванец, купайся хорошенько. Мишкиному удивлению не было границ. Корыто для купанья ока- залось гладким и белым, словно каменным; возле стояли столик и стул, над столиком висело большое зеркало. — Тебя, брат, видно целый год не кулали, — ворчала няня, — грязи-то, да кр:.сноты сколько; всего, чай, вши да блохи искусали. — Зачем год? — обиделся мальчик.— Нас и к рождеству, и к пасхе купают. Вытирая его серой простыней, горячего, чистенького, мокрого, не лозабыла удивиться она: — И откуда такая сыпь у тебя? Волдырь в волдырь? Сказано, деревня. Ну, прямо по всему телу. О, господи! Но Мишка ей понравился. Он был рослый паренек; у иего были такие бойкие, зеленоватые, с огоньком глаза; и этот огонек перебегал по всем предметам и, каза.:‹сь, восп. аменял их щуп. я. Да и волссы, желтой соломой свисающие с головы, и лицо, густо усеянное веснуш- ками, располагали к себе детской непосредственностью... — Идем теперь, красавчик мой конопатенький... ...Положили Мишку в палату № 4, написав на дощечке, подвешен- ной к спинке кровати: «Двужильный Михаил, крестьянин, 12 лет». * * ж Так он пролежал до ‘чая, до вечернего обхода дежурным врачом, до ужина. — Что у него? — спросил у сестры торопящийся на свидание тол- стенький, быстрый дежурный врач. — Ухо будут резать, — выпалил Мишка, надеясь огорошить док- тора и заставить себя уважать. Но тот отмахнулся, выслушал сестру, пробормотал что-то неопределенное на слова сиделки о сыпи по всему телу — и побежал дальше. ^ Так Мишка закончил в клинике свой первый день, чтобы уже со сле- дующего начать переживать самые непредвиденные злоключения. Впрочем, события случились и ночью. Началось с того, что ему при- снилось васильковое простенькое поле; их деревня, больная мать и На- ташка, девятилетняя сестра, да Настенька, дочь управляющего совхо- зом, — втроем они играли в прятки. И Настенька была такая нарядная, да веселая, все смеялась и звала его: — Поймай меня, Миша, поймай...

Page 7

6 ПАВЕЛ КОФАНОВ А проснулся, сперва не понял, где он. Потом вспомнил: в большом городе, в больнице; кстати, появилась небольшая нужда, с которой дома выбегал просто за порог. Но как быть здесь? Он бесшумно вышел в коридор и пошел по нем сперва прямо, затем налево и.мимо лестницы, по которой днем входил с отцом. И вот тут-то и пришлось столкнуться с историей, что надолго вре- залась ему в память. Забегали люди, не замечая его, маленького, в сером халатике, заметались, заторопились: — Сюда!.. ставьте пока сюда... — Навылет, не выживет... — Дану вас, сороки!.. Делайте свое дело. Затем на носилках внесли тело, что еще шевелилось, дышало и хотело жить. А когда откинули с лица угол простыни, увидел Мишка девушку, будто спящую. Она была бледна восковой, предсмертной блед- ностью; синеватые жилки ясно выступали на висках и, кажется, шеве- лились; тонкие руки судорожно ‘цеплялись за края носилок и простыню. Наконец, на секунду открылись глубоко запавшие, мученические глаза и резнули Мишку по сердцу своей бесконечной тоской. Девушка вообще лежала неудобно; голова почти свисала с носилок, светлые пряди спутанных волос наползали ей в рот, уши, прикрывали лоб. Но не было с ней матери, близкого человека, а служители и няни толкались растерянно и больше сплетничали: . — Комсомолка... — Из револьвера прямо в грудь... — Вот она ихняя... свободная любовь... Нагнулся Мишка и ужаснулся: так много набежало на пол крови И столько ее проступало на простыне; а нагнувшись почти испугался, когда услышал шопот: — Воды... капельку воды мне... — Воды! — заревел он, рыдая. — Чего же вы стоите, лешие!.. Кажется, девушка посмотрела прямо на него, и он опять схватил и запомнил ее больной взгляд и все ее хорошее женское лицо. Но на него уже прикрикнули и, узнав, как он сюда попал, сейчас же от- вели снова в его отделение, наказав няне не распускать «своих куз- нечиков». Угром, как только он вскочил, вся палата уже говорила о комсо- молке Ипатовой. Она — уже знали всю ее подноготную — сошлась с секретарем своей ячейки, с каким-то Васильчиковым, где-то в губторге; жили свободно, как товарищи и супруги; но когда она почувствовала, что будет матерью —- он послал ее сделать аборт. Она не хотела; операция вышла неудачной, пришлось пролежать в больнице лишних две недели. А когда вернулась домой, то на ее месте уже оказалась другая. Тогда она застрелилась... Узнав, что девушка еще жива, Мишка вздохнул свободно: хоть бы поправилась; чего зря итти в землю и гнить такой раскрасавице?

Page 8

МИШКИНА СУДЬБА Однако с ним самим тоже не все обстояло благополучно. О сыпи узнала сестра, измерила температуру,— У него оказался жар; правда, дежурный врач был влюблен; поэтому он снова отмахнулся: «После! После!». Но профессор во время обхода внимательно выслушал сестру, заставил Мишку раздеться, провел роговой палочкой крест-на-крест по животу и, насупившись, изрек: — Краснуха с осложнением. Выписать немедленно! — Он из деревни. 300 верст отсюда. —- Какое наше дело? Направьте в областную больницу. Мальчик еще не понимал трагизма своего положения и все недоуме- вал, разглядывая профессора: при такой хорошей спокойной фигуре такие сердитые глаза; не мог он знать, что стареющий профессор Ерниц- кий был раздражен тем, что его командировка за границу откладывалась на полгода, и тем, что его экономка уехала к себе домой на две недели, а он вынужден ходить в столовую и наживать катарр желудка. Наконец, он был Человеком науки и в то же время слепо верил в бога; а молодежь посмеивалась над этим; и из губздравотдела сегодня приходила комиссия и сделала ему ряд указаний, хотя и верных, но с которыми он никак не мог согласиться уже потому, что делали их совсем молодые врачи. Забеспокоился впервые Мишка только во время обеда. Няня прямо заявила ему: — Улетаешь, соколик. — Куда улетаю? — Ну, известно, куда. На улицу. Профессор приказал тебя выписать. — Нет, — смело заупрямился он, хотя в груди у него захолодело, и аппетит сразу пропал: — мне определена операция. — Чего? Ты-то еще разговаривать будешь, сопля деревенская; опе-ра-ция определена. Раз сказано — выписать, значит выпишут! Но забывчивость влюбленного дежурного врача на сутки выручила Мишку. Он спокойно обедал, пил чай, ужинал; спокойно лег спать, решив ночью пробраться к Ипатовой. Однако забыл встать и проснулся только утром — солнечным и веселым. А после главного обхода профессор натолкнулся на него и затоцал ногами: — Никто не выполняет мсих ргспоргяжений!.. Сейчас же уда- лить!.. Немедленно напишите в амбулаторию отношение. Мишку выписали и как-то уж очень поспешно, причем дежурный все перепутал: снарядили опять в тряпье и провели за ворота в каких- нибудь пять минут. Иди куда хочешь... № * * Город ошеломил Мишку грохотом, сутолокой, множеством куда-то спешащих людей. Город был областным центром; и если бы Мишка мог его увидеть весь, из конца в конец, заметил бы множество фабрик и заво- дов, а над берегом реки обилие паровых мельниц и в порту — складов.

Page 9

8 ПАВЕЛ КОФАНОВ Все это: и порт, и мельницы, и особенно фабрично-заводские корпуса — пели свою громкую многоголосую цесню, протягивали сильные и гро- мадные руки, чтобы хватать металл и делать из него паровозы, делать из него сельскохозяйственные машины; хватать уголь и нефть для ото- пления; перебрасывать от фабрик к поездам нарядные кипы мануфактуры. Но и того, что он увидел, хватило, чтобы напугать до смерти дере- венского паренька. Сердито фыркающие краснобокие автобусы, трень- канье зеленых вагонов трамвая, автомобили, извозчики, мотоциклы, драгили — все это налетало на него, кричало и грозило; о чем-то предо- стерегало... А главное — как чудесно было в больнице; ветки врывались в рас- крытые окна; солнце ласково пригревало; да и кормили хорошо. «Пойти разве опять хорошенько попроситься?» Прилип к решетчатым воротам: — Дяденька, пусти до главного... Но сторож оказался неумолимым. Не тронуло его и Мишкино 0бе- щание помогать по хозяйству, колоть дрова, носить воду. — Нам этого, малец, не требуется. Не в деревне живем. У нас на все электричество. А ты, между прочим, проходи, не проедайся. Тогда опустился прямо на камень и заплакал. В другое время пре- зирал бы себя, но теперь было не до того; плакал долго и надрывисто; жалея себя и еще больше от этого плача, приговаривал где-то слышанные слова; «Несчастный я, разнесчастный; горькая моя судьбинка, пропа- щий я человек!». В это время и проходил мимо щеголеватый человек с узенькой мод- ной бородкой, в пенснэ, белой панаме и белом костюме, с портфелем. Щеголеватый человек не просто шел, но шагал по пятам хорошенькой полнотелой блондинки. Вдруг блондинка остановилась у необыч- ного рыдающего мальчика, Что сидел прямо на тротуаре; тогда человек тоже остановился, заискивающе улыбаясь. — Чего ты плачешь, а? — протянула блондинка бронзовый пятак. — О чем ты, несчастный, одинокий мальчик? — с пафосом восклик- нул нарядный человек, изящно поправив пенснэ и перекинув портфель из правой луки в левую. —- Выписали вот, — вяло отозвался сторож, — а батька за ним приедет только послезавтра; да и то хорошо, если приедет, небось, рад, что сдыхал с плеч: Щеголеватый человек, вообще склонный к романтическим историям, перехватив на себе ласковый взор блондинки, догадливо щелкнул себя по лбу: — О, брошенный на улице крупного города деревенский мальчик — это тема! Мне ли, литератору, упустить такой случай! Ты откуда? — Из села Черного. — Как фамилия? — Двужильный Михаил.

Page 10

од анна 9 МИШКИНА СУДЬБА — А... Ну, батьку своего ты не дождешься, — он достал из портфеля газету и протянул ее даме: —- Простите, чго, не будучи знаком... Но такой случай... разрешите представиться — работник печати — Олег Зодчий. Видите, жакая судьба у этого отрока: очередная драма жизни и тема для хорошего рассказа. — Какой ужас! — вздохнула женщина, — ‘неужели для него ничего нельзя сделать? — Тут же, раскрыв сумку, она стала кокетливо пудриться перед зеркальцем. — Сделаем! Олег Зодчий сделает все... Блондинка вскоре пошла, причем изящный литератор догово- рился с ней насчет свидания и скользнул в ворота клиники: — Подожди, брат, я пойду возьму беседу у профессора Ерницкого. А вернувшись сунул блокнот в портфель и безапелляционно изрек: — Идем, Михаил Двужильный, делать твою судьбу. Не унывай, брат: ноленс-воленс ты сын города. Раз уж ты попал в его лапы, он тебя все равно не отпустит. А болезнь дело двух недель; вот записка профессора в амбучлаторию. — А где же я буду ночевать и харчиться? — затронул Мишка самый больной и страшный вопрос. — У меня. Пристроим как-нибудь, вылечимся; а там и работа най- дется. Все пустяки! Так вот и остался Мишка в чужом городе, в чужой семье, где кроме веселого, шумного Олега Зодчего — газетчика и забулдыги — жил еще его брат, молчаливый, замкнутый инженер Николай Степанович, и мать двух братьев — седовласая, хлопотливая Нина Васильевна. Устроили Мишку спать в темном углу коридора, на старом сундуке, и он стал ежедневно посещать амбулаторию. П. В конце третьей недели сделали Мишке операцию. Тот же Ерницкий. А потом болезнь просто забылась. Стал жить,— и чем дальше, тем больше тускнела родная хата на селе с протекающей крышей и непролазной грязью. Словно все это при- снилось ему, а теперь вот, как бывает только в книжках, проснулся он и зажил по-настоящему. Поражало и восхищало его в городских то, что делали они все быстро и умело, животов не почесывали, на небо часами не поглядывали в ожидании дождя или солнца, но торопливо работали день-деньской, чтобы вечером принарядиться и отправиться в сад, театр или на собрание. «Город-от, — думал он часто, — почитай, оц верстов пять или де- сять будет в округе. Каждый квартал — целая деревня, а сколько таких кварталов всего? И городов всего? Чудеса!» Мудрствуя, он пытался спрашивать обо всем ласкового Олега Сте- пановича, но тот только замахал руками:

Page 11

10 ПАВЕЛ КОФАНОВ чиноиноананнониилиннооооинииненивиня анионов — Уволь, брат, уволь! Мне на службе эти политэкономии осто- чертели! Зодчему вечно было некогда: он писал статьи — торопился, обедал, то-и-дело обжигаясь, смотрел на часы; всегда он не успевал и на пять минут опаздывал, кляня за это себя, судьбу и всякие обстоятельства. И только, когда в его комнате, имевшей отдельный ход, собирались гости, или раскатисто смеялись женщины, — торопливость сползала с его лица; он выходил в коридор и, смешливо ущипнув Мишку, посылап в гастрономический магазин или в кондитерскую за покупками, но в ком- нату к себе не впускал, принимая посуду и отдавая распоряжения в ко- ридоре. Вообще на мальчугана эта семья производила странное, несколько беспокоящее впечатление: здесь не было того, что принято называть семьей. Каждый из ‘гроих жил отдельно, в одиночку думал, чувствовал, переживал. Даже когда братья сходились за чаем или у обеденного стола, они редко говорили между собой; молчаливый инженер ел и читал какую-нибудь книгу, причем на кушанья совершенно не обращал вни- мания. Спросит мать у него что-нибудь, он ответит и снова уткнется в страницу. Олег Степанович, наоборот, проявлял резкое нетерпение, мог есть сперва второе, потом первое, всем был недоволен, поругивал кооперацию и распоряжения власти. Затем, не доев, вдруг схватывался И летел по неотложному делу. На лице грузной, седовласой Нины Ва- сильевны стояло постоянное грустное спокойствие. Она, казалось, давно смирилась с такими отношениями в семье. Впрочем, ее симпатии больше склонялись на сторону беспечного литератора. — Ты помогай во всем Олегу Степановичу, — часто говаривала она Мишке, — почисть обувь, смети пыль с книг, ничего не трогай на столе, когда прибираешь его комнату. Вообще старайся услужить. — А Николаю Степановичу? — Ему тоже. Только он аккуратный и все сам любит делать. Квартира состояла из трех комнат, кухоньки и коридора. Самая большая и светлая комната, выходившая на главную улицу, занималась Зодчим. Средняя, полутемная, служила столовой; здесь же в уголку стояла кровать старушки. Самая дальняя у кухни с одним окном во двор, длинная и неуютная, комната принадлежала инженеру. * * * Так бежало время. Уже три месяца прожил Мишка в новой семье, а ему все еще не удавалось ни поговорить с инженером, ни разузнать о нем. Зато Олег Степанович, хоть и урывками, часто вел с ним разговор. Он вообще больше нравился мальчику своей красотой, смехом, щедростью и даже тем, что его любили женщины, и к нему ходили важные гости. — Живем, парень? — неизменно спрашивал этот бородатый и во- лосатый человек по утрам, умываясь в коридоре шумно, с брызгами и смешным отфыркиванием. — Ну-ка, налей из кувшина мне на шею, так,

Page 12

оннааниинанетванииииининилиннаиннананаварилиаиаананяинианиаиииниииииаиинияию 11 МИШКИНА СУДЬБА Опа ивива ина Знание так! Чуть ниже... подожди, за штаны не надо... Теперь на плечо плесни, вот так, хорошо, брат, вода эта самая... Кто воду любит, никогда су- масшедшим не будет. Верно говорю, друг Горацио! А то заводил такой разговор: — Хочешь, репортером тебя сделаю? В печать определю... Ты смы- шленный и быстро раскумекаешь, где собака зарыта. — А что такое печать? — О, брат, печать — это сила. Это шестая держав: ! В свое время поймешь все... Прибирая в комнате, видел Мишка, как Олег Степанович в одних трусах пытался заниматься с гирями гимнастикой. Раз, два, три, четыре... раз, два, три... 10 номеров вверх и вниз, пять в стороны, и с приседаниями, потом выпить стакан воды и полчаса лежать; хо-ро-шо! Только трудно до конца довести. Он вечно терял пенснэ, у него со стола пропадали исписанные листки и даже целые тетради; тогда весь дом поднимался на ноги, и особенно волновалась Нина Васильевна: —щ Сейчас, Аля, вот несчастье, господи!.. Михаил, да ты случайно не смахнул под стол? Искали за корзинами, под креслами, на шкапу и даже в коридоре за Мишкиным сундуком, а потом оказывалось, что рукопись преспокойно лежит на столе под книгой. — Ишь, проклятая, спрячется и лежит, а ты ищи ее... Поражала мальчика его манера одеваться. Шел в редакцию — наде- вал темно-синий рабочий костюм, серую рубашку, скромный галстух; любил при этом вслух сообщать, что работает он из-за «проклятого» куска хлеба в двух хозяйственных журналах, местной газете и корреспон- дирует в ленинградскую газету; поэтому не остается времени для пьесы «Человек»... Но освобождался вечером, снова шумно и с жалобами пере- одевался в серый костюм, надевал шелковые носки, желтые туфли все в тон; брился и пудрился; шел в театр, на очередную вечеринку, или на свидание. Вообще переодевания занимали у него много времени; и вечно у него не ладилось: то рубашку прачка плохо выгладила, то на ворот- ничке пятно, то пуговицы отскакивали... — Мама! — вопил он, как маленький, на всю квартиру; и Нина Васильевна в перевалочку торопилзсь с иголксй и катушксй ниток, вся светясь от материнской любви к своему ненаглядному Алиньке... — Дай, я тебя веничком обмахну. Платок-то чистый взял? Мишка, открой парадное, сейчас Олег Степанович пойдет. А когда напивался Олег Степанович у себя в комнате или возвра- щался пьяным из гостей, во сколько бы часов ночи это ни случалось, обязательно вызывал к себе Мишку и вступал с ним в бесконечный раз- говор. — Учился в школе, говорищь?

Page 13

12 ПАВЕЛ КОФАНОВ — Три года учился. — А вот ничего не знаешь! Впрочем, все мы ничего не знаем: Слу- шай, вертится солнце, а? — Вертится, и земля вертится... — Земля... Что земля? Ерунда на постном масле. Сдать в архив. Вот остынет солнце, делайте тогда ваш коммунизм. Все равно все подохнете. Так-то вот. Задушили человека, а все это ни к чему. Мог рассвирепеть - ужасно: — Говори! Бог есть или ты тоже анти... безбожник! В комсомол нос держишь? — Я молюсь богу каждый день, Олег Степанович... — То-то же. А все их комсомолы я бы в бараний рог согнул. Маль- ЧИЩШНЯ... Каждый раз тихо кивал в сторону братниной комнаты, с хохотком спраигивая: — А не замечал, к нашему таинственному принцу не заходят ба- бешки? — Какому принцу? — А брату Николаю? — Нет, что вы... А разве он принц? — Эго я так... Для образности... И опять начинал ходить, покачиваясь и икая, затем декламировал: — Не люблю; не люблю! Не люблю!.. Потом топал ногой: — Дак как вы смеете? Может, я второй Ницше или Толстой? Кто имеет право трогать мою дущу, мои убеждения? Я вам продаю талант? Продаю. Пишу в вашу дрянную газетину статьи: на... вся-а-кие темы? Так в чем же дело? Зачем вы влезаете ко мне в душу? Погодите ужо... В один из таких «пьяных» вечеров особенно отчетливо почувствовал Мишка, что между братьями лежит непроходимая пропасть. Он вел по коридору Олега Степановича, и вдруг на:.стречу попался Николай Степа- нович, который ни слова не сказал, но так посмотрел на брата, что того даже пьяного передернуло. — Идем, Михаил Двужильный, отсюда... идем. Презирают нас здесь, презирают... * * * ...Подошла осень. На деревне она горела по лесам оранжевыми кострами, золотилась паутиной, хмурилась свисавшими до хат туманами. А в городе ее приход почувствовался через заботы о про- дуктах и одежде. Хмурые люди бегали с утра до вечера по магазинам и складам, проклинали судьбу и дороговизну, закупали топливо, одежду и обувь. И вот, когда вздумали Мишку определять в школу, подал, наконец, голос и Николай Степанович. За обедом он против обыкновения не свер-

Page 14

МИШКИНА СУДЬБА 13 лил глазами книг и иностранных технических журналов, но, взглянув просто и почти ласково на мальчика, сказал: — Садись же обедать, чего ты стоишь всегда у окна? — Я после пообедаю, — неизвестно отчего смутился и покраснел до корней волос Мишка. — Он, Коля, обедает на кухне, там же и посуду моет, так и для нас и для него удобнее. Это разъяснила с какими-то холодноватыми нотками Нина Василь- евна. Недовольно покосился в сторону брата и Олег Степанович. Но тот, не обращая внимания на замечания матери, снова повторил: — Вот ты в школу пойдешь, тебе уже тринадцатый год, от нас ты уходить не собираешься, — чего же ты держишься, как чужой или наня- тый? Садись вот здесь и начинай обедать. Потом, словно вспомнив слова матери, отрезал: — И потом, мама, освободи ты его от кухонных обязанностей; мы все трое как будто согласились, чтобы он остался у нас навсегда, раз уж у него случилось такое несчастье. Пусть же и воспитывается, как наш. А домашнюю работницу, раз мы сами заняты, надо нанять особо. — Да вот, Коля, я и сама думала, — переменила голос мать. — Стася на две недели отпросилась на родину (тут она понимающе взглянула на дру- гого сына), а вот два месяца уже, как ее нет. Трудномне без помощницы. — Хочешь учиться? — переспросил Николай Степанович и первый раз тепло улыбнулся Мишке и потрепал его по плечу. Тот прямо вздрог- нул от неожиданности и чуть не уронил ложку. Улыбка совершенно изменила лицо инженера; обычно-его черные глаза под густыми черными бровями смотрели холодно и отчужденно, на лбу шевелились, перебегая, морщины, у губ бритого лица лежали скептические складки. Мысль дале- кая и почти враждебная окружающему покоилась на лице. Теперь это был ребенок, товарищ, родной человек и мечтатель. А в голосе его мальчик уловил волну доверчивости и сердечного призыва, на которые отозвался всем своим беспокойным и в сущности одиноким сердцем. Так началась для Мишка новая жизнь, в школу он поступил без труда, да еще в 4-ю группу. С жаром принялся за учебу. А возвращаясь обычно из школы, заходил к Николаю Степановичу, садился за маленький сто. ик в уголку и читал, читал запоем, или разговаривал с инженером о тысяче разных вещей. Комнатка отличалась от комнаты Олега Зодчего не только размерами и освещением; здесь все было строже, скромнее, деловитей. На стенах, в простеньких рамах, смотрели сквозь стекла Маркс, Ленин, Чернышев- ский, Тимирязев; письменный стол у окна и большой чертежный у стены поражали порядком и чистотой. Чертежи, флаконы с тушью, готовальни и линейки — выстроились в ряд как на параде, И даже стоящая у двери кровать поражала скромностью и каким-то целомудрием. Ау Олега Степановича! Мишка только теперь начал понимать этого безалаберного человека, Там все било на эффект, поражало пыщностью

Page 15

14 ПАВЕЛ КОФАНОВ и никчемностью, рояль, заваленный фотографиями, ракушками и раз- ными безделушками, золоченые рамы с картинами на весьма скользкие темы, подушечки на кушетках, креслах и просто на ковре; подчеркнутая небрежность на столе, даже запах духов и следы пудры и занавески на окнах и шторы на дверях были в тон с общим легкомыслием хозяина. Особенно нравились мальчику разговоры с инженером. У Николая Степановича было уменье не только говорить, но и слушать. Когда оч говорил, Мишка ни на минуту не предполагал, что тот подчеркивает свои знания, или учит его; самотеком лились знания в Мишкину голову и пер- вое время прямо ольяняли его. А когда Мишка начинал сам делиться впечатлениями от школы, товарищей и учителей, то Николай Степанович во-время поддакивал, вставлял вопросы, кивал головой, Г. Наконец, приехала и Стася, белокурая, с веснушками на носу, стриженая; и сразу заполнила кухню пением и шумом кастрюль; в крас- неньком с белыми крапинками платьице мелькала она всюду. И стал Мишка ходить в школу и думать только об уроках. Однако первые месяцы Нина Васильевна нет-нет, да и прорывалась: — Михаил, наколол бы дров, а? — Вон Стася с посудой не управляется... Взял бы, да и помог ей, неблагодарный... — Шопотком добавляла: — Должен бы, кажись, по- нимать, Что из грязи вытащили. Кабы‘не мы, валялся бы сейчас с беспри- зорными, в тряпье каком-нибудь, под забором. Стася тоже не прочь была приучить Мишку к черной работе и часто подтрунивала: — Кавалер растет, чего вы хотите, уж больно Николай Степанович балуют его... А в лице ее — кошачье, немного хищное выражение; а сама глаз- ками так и шпыняет, так возле мальчика и вертится. Но раз и другой отрубил инженер: — Пусть учится, не готовьте из него кухонного мужика, — и маль- чика оставили в покое для зарождающихся шумных дум, школьных сомнений, книг и товарищей. Слушая Нину Васильевну, которая, не видя сыновей по целым дням, любила разговаривать с ним и Стасей, узнавал он, как старушка жила раньше. — Тебе о чем жалеть? — стукала она пальцем в наперстке в Мишкин лоб, — ты из деревни, тебе сейчас, что ни подай — благодать. А мы — люди благородные, мой вон покойный Степан Андреич инспектором гимназии служил, имел Анну 2-й степени и Владимира; обоих сыновей в университетах учили, общество бывало у нас, и мы хаживали в лучщие дома. Каково теперь-то на хлебе и картошке сидеть?

Page 16

анииранььянио- начни» МИШКИНА СУДЬБА 15 Маленькая, вечно грустная, в коричневой вязаной кофточке, вот- вот, кажется, заплачет она. Но хлеб и картошка упоминались для красного словца, на самом деле семья жила отлично и ни в чем не нуждалась; но Нине Васильевне, не привыкшей к длинным разговорам с детьми, нужно было хоть кому-нибудь излить горечь своего наболевшего сердца. — Развалили все, и народ, и общество, плодят безбожников и хули- ганов, И это — социализм! Мати божия!.. Часто приказывала Мишке: — Ты не слушай никого; отец-то твой и мать уж, наверно, верят в бога; в деревнях все умеют молиться, возьми по вечерам и молись поти- хоньку. Вон Олег Сгепанович, на что барин и в газете безбожной служит, — а нет-нет, да и перекрестится, да и пойдет ко всенощной или к обедне. — А Николай Стеланович? — неожиданно сорвалось у Мишки. — Ну, этот горд и неприкаян, господь уж ему судья!.. Будто не мой сын. Прямо боюсь, трясусь вся, когда заговаривает со мной... И в самом деле, Мишка замечал, что посмотрит она на Олега — и во взгляде прощающем вся тревога материнской любви. Словно заранее знает она, что наделает он много ошибок, но ему можно простить. Чистый ведь ребенок. Так и называла его, как маленького кудрявого десятилет- него карапуза: — Аля! Зато инженера обходит глазами, боится; а взглянет, извиняется взгляд; словно хочет сказать: ты уж нас прости, что по старинке живем, не понимаем тебя, коммуниста. Знаем, что не нуждаешься в нас. Однажды пришла девушка и спросила инженера Николая С.епа- новича. Стася ответила, что его нет дома, и просила войти и подо- ждать; уж очень ей было любопытно, что это за девушка и зачем она пришла к инженеру? Но девушка поблагодарила и обещала зайти через два дня. Олег Степанович, узнав 0б этом, многозначительно засвистал и произнес: — Ну ину. Видела ты ее, чертенок? (он так называл Стасю). А сам Николай Степанович, оповещенный многословной Стасей, ко- ротко обрезал: — Придет еще, пусть подождет; в столовой или в моей комнате. Мишке не удалось рассмотреть гостью и при втором посещении; она сидела в столовой минут пять и отвернувшись к окну; а вскоре пришел со службы Николай Степанович и провел ее в свою комнату; но Мишка подметил белый скромный шарф, охватывающий голову девушки, и всю ее фигурку, робкую и нерешительную; и ему стало ее жаль. Зато не понравилось ему, как разговаривал с посетительницей до прихода брата Олег Степанович. Мишка мельком схватил несколько фраз, но они укололи его в самое сердце. — Безработная вы, значит? Насчет работы хотите? — Да. Я хотела бы служить...

Page 17

ВОЛЕВОЕ ИЗО 16 ПАВЕЛ КОФАНОВ раинаилаланонпавлинарнанаонаннанииииииронияноноаанирилиииианииноаинииноинрнаноииазнанираноалниивнииониоиа нива — Ну, брат вряд ли вам поможет. Не по-коммунистически ведь это, знакомых устраивать. Не пойдет он на это... — Да я не знакома с ним... — Вот как... Почему же вы к нему решили обратиться? А может я вас могу устроить? И даже очень, барышня, могу, кхе-кхе... Он как-то щегольски прошелся по комнате, покрутил у трюмо усики и, играя масляными глазками (в комнате ни матери, ни Стаси не было), продолжал: — Вы познакомьтесь со мной поближе, я человек добрый и оче-ень хороший, милая барышня... В это время вошел в столовую Николай Степанович, уже оповещен- ный Стасей о посетительнице; он одну секунду постоял, посмотрел не ми- гая на брата, отчего тот закашлялся и стал протирать пенснэ; инженер сказал девушке: — Пожалуйста, пройдемте ко мне и поговорим о вашем деле. Я о нем знаю. Спокойный тон и спокойные глаза его Мишке понравились; понра- вилось и то, что, прощаясь с посетительницей, он крепко пожал ей руку: — До свиданья! Живите веселей... Но зато Стасины сплетни, двусмысленные взгляды Олега Степано- вича, шумные вздохи Нины Васильевны — были неприятны... Где Мишка мог встречать эту девушку? Почему ее лицо как будто знакомо ему? Но шли недели, месяцы, и новые впечатления стирали предыдущие. Город менял августовские многокрасочные уборы на сентябрьские пау- тинно-печальные и октябрьские туманные и дождливые... Небо все чаще клубилось в туманах, ветер засыпал последней листвой решетки садов и скользкие тротуары. Мишка пристрастился к газете, хотя всех тонкостей событий оц не понимал. Правда, разъяснения инженера и учителей, к которым он присгавал с вопросами, кое-что раскрывали, но порой казалось, что он маленыхий и неумный и никогда не доберется до смысла всех вещей. Ему же непременно нужно было добраться до смысла. — Можно у вас еще спросить? — обращался он к Николаю Степа- новичу. — Спрашивай, — отрывался тот от чертежей и бесчисленных цифр. — Вы изобретатель ведь? — Пожалуй... А что? — Нельзя ли изобрести, чтобы все люди стали хорошими? Мишка принимался путано объяснять, что ему кажется, будто все несчастья, преступления и нехватки у людей от того, что они зави- стливы. — Ты, пожалуй, прав, — задумчиво отвечал тот, — но ломать го- лову над этим тебе еще рано. Как в отряде, хорошо? И Мишка легко и свободно переходил с вопросов перевоспитания человечества к жизни их пионерского отряда.

Page 18

МИШКИНА СУДЬБА 17 Они наладили стенгазету «Будь готов», он в редколлегии; у них дружно заработала ячейка изобретателей. Вот только с техникой не знакомы. А в школе все хорошо, вот только учебы мало. Он не договаривал многого, что еще и для него самого оставалось неясным. Но выходило так, что любознательному, подросшему мальчику больше нравилось в отряде, чем в школе; — Товарищи-то у тебя в классе есть? — Есть. Но они не любят меня за то, что я больше знаю. Завидуют и попрекают деревней. — Ничего. Я летом с тобой подзаймусь, и мы сразу в 6-ю группу прыгнем. Ты способный. О школе же, но уже подробней, рассказывал Мишка и своим прия- телям во дворе: бледненькому Паньке, сыну дворника, и рыжему Гришке. Оба были пионерами и дружили с ним, хотя тоже отставали от него в раз- витии. Он как-то втянулся в чтение; необычное положение в чужой семье заставило его много думать о людях и своем к ним отношении. Это делало его не по летам наблюдательным и взрослым. — Аесли бы тебя отец не привез и не забыл в нашем городе, что бы ты сейчас на деревне делал? — спросил его как-то Панька и прищурил подслеповатые глазки в ожидании необыкновенного ответа. —— Ну, он не забыл меня, а так вышло, судьба моя такая, а на деревне я уже помогал бы отцу пахать и боронить, молотить опять же. Хорошо у нас, ребята, летом. Речка, поле, как ситцевое, от цветов: штаны снимешь и ходишь породе, раков ловишь, а то в ловитки играем... — Ты назад не поедешь? -— Когда вырасту — поеду. Заберу их в город, или куплю им корову и матери на платье. — А что в городе станешь делать? —— На завод поступлю. Буду строить счастливую машину. — Какую это счастливую? — Чтобы все она за человека делала и слушалась его. Тогда и ману- фактуры, и хлеба, и всего вдоволь будет. Впрочем, в этих частых беседах никто из них не мог бы сказать, о чем точно они говорили. Увлекались оружием и мечтами, когда в отряде будет винтовка; давали клятву: если один попадет в беду или на него нападут бандиты, другие бросятся его выруч:ть. Говорили о прочитанных вразброд книгах: «Майской ночи, или утопленнице» Гоголя, «Янки при дворе короля Артура» Марка Твэна, занимательных романах М:йн-Рида. Так незаметно подкралась зима с метелями, заносами, оттепелями, конь- ками и салазками. А там и рождество с новым годом прошли (перушки у Олег:. С .епановича и беседы с Николаем С ‘епановичем), подкатили мясоед, масленица, великий пост... А с последним и робкая, грязноватая весна. М шка похудел, еще больше вытянулся и стал грубоватым. От шало- вливой С.аси он уже не убегал, когда она щекотала его и щипала, но сме- ривал с головы до ног взглядом и грозил: 2 Краецал Норь № 13

Page 19

ионов 18 ПАВЕЛ КОФАНОВ паплоанилиечао пирарнноонииичаничваннаннинаоинанониерииииннаиониниирацинии — Баловница, все о тебе Николаю Степановичу расскажу... Это действовало. За ней таки водились грешки, о которых знал Мишка. Охладел он и к Олегу Сгепановичу, хотя наружно оставался почти- тельным. Ему претили его шуточки, разговорчики о женщинах в нехо- рошем тоне, попойки и поругивания советских порядков. Однажды в классе случилось нечто совсем неожиданное. Мишку, как самого вним..тельного и скромного, только что посадили за одну парту с беловолосой девочкой Настей. Ребята, из недругов его, сразу же ухва- тились за это и окрестили его девчатником. А потом стали писать на доске, что он на уроках щиплет девочку, поэтому на их парте скоро может родиться ребенок. Услышав 06 этом, девочка разрыдалась и убежала домой, Мишка здорово поколотил двух своих обидчиков, а придя домой не сел обедать, нетерпеливо дожидаясь инженера. Потом, пройдя к нему в комнату, спросил: — Можно говорить с вами? — Говори. Да чего ты бледный такой? Случилось что-нибудь? — С1училось, Николай Сгепанович; можно вам все искренно, все честно говорить? Я давно хотел просить об этом. — Эк тебя, Миша, напугали наши своей ложью. Конечно, всегда говори все. Тогда, запинаясь, ито краснея, то бледнея, Мишка рассказал школь- ный случай, потом повинился в том, что он здорово отколотил ребят и кончил вопросом: — Николай Сгепанович, скажите мне точно и понятно, откуда ро- дятся дети? А то такое кругом говорят... И Николай Степанович, впервые погладив его ершастые волосы, успокаивающим голосом рассказал ему о тайне зачатия. ГУ. — Понимаешь, — осторожно ступал на каждом слове взрослый человек, то-и-дело для смягчения и пояснения своих фраз касаясь руки, или гладя голову маленького Человека. — Мир живет вечно, тысячи лет, и еще будет жить тысячи, а может и сотни тысяч годов... Человек же, как и всякая тварь, всякое растение — через известный срок умирает, Значит и надо, чтобы он, умирая, оставлял потомство... — Ага! — кивнул догадливо Мишка. — Ты пока думай о цветах и деревьях. Как тебе известно, цветут деревья, травы, плоды — картофель, арбузы; а уж потом появляются завязи плодов, —то же с птицами, рыбами, животными, людьми. Прямо любовался Мишка и гордился своим наставником. Так хо- рошо и понятно умел он объяснить столь большой вопрос. Смуглый, черноволосый, почти бронзовый, с густыми черными бровями, весь бри-

Page 20

МИШКИНА СУДЬБА 19 тый, — зачаровывал он мягким голосом, мягкими глазами. Трудно было о глазах сказать что-нибудь определенное; пожалуй, карие с красными лучинками; но когда сердился — могли показаться и вовсе красными; высокий, Костистый, худощавый, ходил он сейчас и говорил; не следил за манерами, походкой — никогда! И однако они были уверенными и соот- ветствовали тому, Что он делал. А главное, приходя с работы, обычно (так казалось всегда Мишке) приносил с собой как бы кусок завода: мысли и чувства и даже запахи станков и рабочих. К нему почтальон ежедневно носит не узенькие розоватые конвер- тики, как Зодчему, но толстые пакеты, бандероли, связки толстых книг и иностранных журналов. Запомнил мальчик и поговорки инженера: — Не те родня, что в одной семье живут; а те, что одинаково думают. — Не важно, как ты говоришь; важно, чтобы думал правильно... — Живи и к людям лучше присматривайся... Чтобы лишнего за своего не принять. Все это сейчас наблюдал, вспоминал Мишка и одновременно слушал. — Чтобы ты правильно все покял, вспомни свою мать и представь, как она тебя самого рожала в муках, истекая кровью, с криками ужасными. Плод свой, т. е. тебя, она носила в животе 9 месяцев, потом, когда подошел указанный природой срок, ты появился на свет, т. е. окровавленный и кри- чащий выпал у нее между ног и сразу же заорал, зачихал с непривычки, потребовал себе молока, и оно уже к этому времени было в материнской груди. Мишка слушал не перебивая, молча. Скулы его выступили, лоб покрылся потом, кисти рук зажали острые колени. Как это было страшно, необычно и просто... — Вот и все... — А что такое аборт, Николай Степанович? — Ты и это слышал? — Часто слышу. Сгася себе делала летом аборт; она часто шепчется об этом с Олегом Степановичем. — Так, так, — согласился устало инженер. — Затем, когда я в клинике лежал, там тоже привезли застрелив- шуюся комсомолку. Аборт сделала себе... А муж ее больше не принял. — Эго очередное хамство мужчин. Многим из них нравится любить женщин. А когда женщина станет матерью, вдруг опомнятся: дети — обуза, корми и воспитывай их — не хочется; птицы тоже такие есть, что не вьют своих гнезд, паразиты... Ну, и заставляют такие мужчины женщину сде- лать аборт — убить плод и выбросить его... Словом, мерзость. Да ты не думай об этом. Тебе это еще не надо. — Вы на меня не сердитесь, Николай Степанович? — Чудак, — конечно, нет; обо всем спрашивай меня. И поменьще мальчищек уличных слушай, Ну, иди.., 2%

Page 21

20 ПАВЕЛ КОФАНОВ С этого дня мальчик несколько успокоился, тревога его прошла. К Сгасе же появилось жалеющее отношение. Она попрежнему то-и-дело пудрилась, кривлялась и вертелась перед зеркалом, проскальзывала по ночам в комнату Олега Сгепановича, но Мишка стал жалеть ее, обвиняя во всем только журналиста. Так ей раз и выпалил: — Ты н: сердись, Сгасенька!.. Я теперь буду дружить с тобой. — С чего это ты подобрел, Миша, вдруг? Кавалером становишься, ха-ха? Крепко-сбитая, в коротком платье без чулок, тоненькая — смущала она его. — Нет, ты про это не говори. А так... жалею тебя. Мишка не знал еще, что своими словами дал ей повод перейти от мелких приставаний к настойчивым и определенным. Варочем, это пришло после и раскрылось случайно. А пока Мишка то-и-Д:ло зубрил уроки, читал книги и думал об учителях. Школа несла много цового. Знания удивляли и делали сильным, рад. вали. Казалось, он накапливает деньги, и с каждым днем серебряных и золотых монет все больше. Активно работая в школьной стенгазете и форпосте, он стал поне- многу разбираться и в политических вопросах. Главное, всегда схва- тывал направление мыслей говорящего. Один преподаватель, например, любил говорить: «Ну, возьмем, скажем, модный сейчас цвет — красный»... Или: «Власть, которая именует себя советской, мало чем отличается от старой власти. В.якие там Интернационалы»... Он же, как-то заканчивая урок, добавил: — Мы, слава тебе господи, беспартийные, не нашего это ума дело. Речь же шла о том, почему надо защищать Советский Союз. Мишка встал и прямо заявил: — Вэ-первых, очень дурно, что вы в господа бога веруете... — Я, слава богу, в компартии не состою-с! — А, во-вторых, вы неправильно нам объясняете про власть и партию. Малышам безразлично было, что и как говорил педагог; но Мишкин пыл заинтересовал весь класс; пионеры и три-четыре более взрослых мальчика зааплодировали. Тогда педагог вскочил и, брызгая слюной, стал грозить: — Крамольник! Школу в митинг превращать. Выкину!.. — Руки коротки! — побледнел вдруг Мишка. — А вот я сообщу о вас все в ГУбОНО. Тот сразу обмяк и посерел. Раздался звонок на перемену, а еще через три минуты Мишка уже стоял в учительской и слушал завшколой. — Отчего ты мне ничего не говорил? Эго хорошо, что ты, как пионер, вступился за правду; я сам кандидат партии и понимаю тебя. Но плохо; что теперь об этом станет говорить весь гсрэд. Педагога убрали; приходила комиссия из губОНО; еще два-три раза Мищку опрашивали, но отнощзние многих учителей изменилось к нему вкорне,

Page 22

Таааинананоиаивианианианноаинооноаннаниринннниниинннриинивие МИШКИНА СУДЬБА 21 — Пусть, — одобрил его Николай Степанович. — Ничего они тебе не сделают, если ты учишься хорошо и образцово себя ведешь. Одобрил Машкин поступок и совет отряда, и райком комсомола. Но дело раздували. Нашлись у уволенного педагога защитники. В ре- зультате — материал попал в газету и под опытной рукой фельетониста Олега Зодчего, которого в редакции ценили, как специалиста, превра- тился в подвальную статью, озаглавленную: «Нравы нашей школы». Мишка, прочитав номер газеты, долго не мог притти в себя от стыда за Олега С епановича; в статье педагог, как «честный народный учитель, 15 лет прослуживший бескорыстно стране», брался под защиту, а он, Мишка, — «темные силы и интриганы, натравливающие обществен- ность на спецов» — выставлялся, как «разложившийся элемент, бывший беспризорный, подобранный на улице, с испорченной психикой, не от- сеянными плевелами нравственности»... Дома воцарилось жуткое молчание. В:е чувствовали, что это борьба братьев, вызов Николаю Сгепановичу. Он как раз в этот день уезжал в командировку. Но за столом все-таки сказал Олегу: — Паршивые и вредные статьи стали писать в твоей газете. — Это ты про что? — Про школу... Только наш враг мог написать эти строки. — Но... ты знаешь, что это я, именно я — писал! — Я про тебя и говорю; но я дам опровержение. Идем, Михаил!.. Олегу Степановичу, видно, хотелось встать, затопать ногами, ска- зать уничтожающую речь, но инженер с мальчиком уже вышли. И только Нина Васильевна, умоляюще складывавшая руки нри объяснении бра- тьев, сидела напротив и просила: — Успокой я. Он сгоряча. Пройдет. — Что пройдет? — бросил на пол салфетку Олег Степанович. — Ничего не пройдет. И это в день именин. Я так этого не оставлю. * * *# И вот настал вечер. И с ним два испытания для Мишки, оба на- столько кошмарные, что его несложившая‹я психика подростка не выдержала. Началось с того, что в 6 часов: вечера Николай Сгепанович уехал.. На неделю в Москву. А в половине седьмого вошла Сгася: — Идем, красавчик, на расправу! — Куда? Не пойду и все. — Пойдешь. Олег Степанович зовут. Да ты не бойся. Повинись и баста, он веселый сейчас... У нас ведь гости нынче, сорок летему испол- нилось. Мишка, глядя исподлобья, пошел за быстрой и ловкой девушкой. Олег Сгепанович ходил по своей комнате, заложив руки за спину, — Садись, Михаил. Поговорим. Тот сел,

Page 23

ини 22 ПАВЕЛ КОФАНОВ —- Иди, Сгася. Так вот... ты помнишь, мой дорогой, как два с лиш- ним года тому назад я тебя подобрал на улице — брошенного всеми, голодного, плачущего? Мишка потупил глаза. Зачем ему все это говорят? — Мог ведь я пройти мимо тогда, не обратить на тебя внимания, потому что, согласись сам, беспризорных ведь тысячи на улицах! Разве всех подберешь? И снова у Мишки было такое ощущение, словно его били сзади по голове и говорили: «Винись! Винись!». «Пусть зарежут, или выгонят на улицу, — а не повинюсь», пронеслось в его голове. От этого стало легче. И он поднял голову и прямо посмотрел на фельетониста. И тот смотрел на него с мягкой ласковостью, продолжая декламировать: — Иты сейчас бы валялся под забором! или пропадал в ночлежке, в больнице, на соломе, в тюрьме, а то катил бы под вагоном, на буферах к югу, чтобы ночью свалиться спросонок на рельсы и быть в куски искром- санным... УФ... — Что вам от меня надо? — спросил мальчик, гневно вставая. Он уже давно перестал любить этого сытого, самодовольного человека. — Садись, садись, я сейчас кончу. Я очень рад, что ты привязался к Николаю Сгепановичу; но вот он уехал, как ты думаешь быть? Потом он уедет на год за границу (Олег Степанович врал), я определенно об этом слышал; можешь ли ты оставаться у нас, находясь со всеми во вра- ждебных отношениях? Конечно, нет. Поэтому я предлагаю мировую. Тебе итти от нас некуда и нет смысла. — В деревню уеду, — глухо отозвался мальчик. `— К отцу? — А хотя бы и к нему. Тонким хохотом отозвался на это Олег Степанович. Сразу оборвал. Молча прошел к столу, порылся в ящиках и достал пожелтевший номер газеты. Подал. В газете была напечатана, наряду с другими, мелкая заметка, на- бранная петитом и заверстанная в отдел происшествий: «...Смерть под паровозом. Вчера при посадке в поезд был задавлен на путях встречным паровозом неизвестный, мужского пола, на вид 40 лет; не приходя в себя, несчастная жертва собственной оплошности скончалась. По документам пострадавший значится крестьянином села Черного, Двужильным Сергеем...» Мишка покорно прочитал эту мелкую заметку, обведенную си- ним густым карандашем. Потом молча встал и пошел шатаясь из комнаты. — Погоди, дружок, — нагнал его Олег Степанович, взяв за плечи и повернув к себе лицом. — Ты хороший мальчик, и я тебя люблю, будь умницей и пойми меня: сегодня в моей жизни такой великий день: у меня соберутся гости, я праздную день своего рождения. Сознайся при всех, что ты поступил неправильно. Согласен?

Page 24

МИШКИНА СУДЬБА 23 — Согласен, — кивнул головой Мишка, чтобы только скорей уйти отсюда; он плохо сознавал, что говорит и делает. Ему просто хотелось остаться одному. В комнате инженера его охватило успокоение, и вместе с тем вязкая усталость сковала все его члены. Николай Сгепанович, прощаясь, дал ему на всякий случай пять рублей денег и адрес знакомой девушки. И уговаривал ничего не предпринимать без него. Но уже сейчас Мишке было трудно. В забытьи он опустился на жесткий диван, где иногда спал в послед- нее время. Лежал долго-долго, ни о чем не думая, ничего не сознавая... Значит, нет отца? Значит, в тот же день погиб отец? Кажется, там, за двумя стенами, уже возбужденно говорили десят- ки голосов и звенели тарелки; кажется, его звали несколько раз. Но он оставался лежать неподвижно. Он разучился приказывать самому себе, приказывать телу, мыслям, чувствам... В комнату вошли; — Ты спишь? Что за странный шопот, может, к Николаю Степановичу пришла его таинственная гостья? — Ты спишь, Мишок? — Ах, нет, это Сгася. — Хочешь есть? — Нет. Я спать хочу. Голова болит. — Бедная моя головка. Она болит. Ах ты, мой маленький!.. Он ску- чает здесь один... Скучает... Она села на диван и, склонясь к нему, стала гладить его волосы. `-— Ты очень несчастлив? _ — У меня отца зарезала машина... поезд... — А-а... — беззвучно протЯяула она. — Это давно было уже. Знаешь, Миша ты мне очень нравишься... ты милый мальчик. — Иты мне, — вяло отозвался на ее срывающуюся ласку Мишка. Она поцеловала его в лоб и глаза. — Ты меня не прогоняй, Мищенька, я хочу тебя приласкать, такого обиженного, несчастненького... Ее позвали, и она ушла. Потом пришла снова. Мишка уже нетер- пеливо ждал, пока она прильнет к нему. Тело его горело, лицо пылало в огне. Рассказы Николая Степановича о мужчине и женщине, цветы и рыбы с их оплодотворением, картины и альбомы Олега Степановича — все это смешалось и поплыло, прыгая в малиновом тумане. Вдруг Машка вскочил, с силой оттолкнул Сгасю и задыхаясь выско- чил в коридор. В это самое время и вышел из шумной, залитой светом комнаты Олег Степанович. — А, молодой советский гражданин! Идем! Я тебя представлю.

Page 25

ПАВЕЛ КОФАНОВ От него пахло водкой, луком и духами. Но Мишка странным образом обрадовался живому человеку и свету, он пошел за журналистом и стал обходить Вместе с ним сидящие на диванчиках, креслах и кровати пары. — Знакомьтесь... мой воспитанцик. Герой нашумевшего фельетона «Нравы нашей школы»... Выпито было изрядно, в комнате стоял дым, и висела терпкая кисло- ватая мерзость; но Мишку заметили, и Олегу Степановичу зааплодировали. Здесь Мишка узнал одного из пожилых педагогов старших групп; ‘доктора; было два инженера, поэты, артисты, собравшиеся чество- вать прекраснейшего и талантливого Алю, Олега Зодчего, «гордость и украшение нашей литературы... О мальчике, видно, знали. Может, даже были предуведомлены, во всяком случае он на время стал в центре внимания, к нему потянулись с фруктами, стаканами вина, цветами и пирожными: — Милый мальчик, на! — За смычку с черноземным народом. — Мы честно приветствуем тебя, представителя трудящихся. И тогда Олег Зодчий произнес речь: — Милостивые государи и милостивые государыни! Или как мы в обиходе говорим — товарищи! В сегодняшдий торжественный день моего сорокалегия, когдя я счастлив был принять вас в этой ла... лачуге и выслушать дружеские пожелания, — в мою жизнь вошльо еще одно радостное звено, еще один кусочек счастья. Сия молодая поросль, эта под- нимающаяся новь, наша смена порадовала меня. Необыкновенно пора- довала: есть еще истина и правда на земле. Священные основы челове- ческой культуры восторжествовали... Сей юноша в пылу крайнего увле- чения, потому что кто же из нас, господа, не увлекался и не ошибался, выступил поборником ошибочных положений. Вы все знаете, в чем дело. И знаете, что он сам меньше виноват в этом, чем те, кто его воспитал. Сейчас я пригласил‘его, господа, в этот великий для меня день продемонстрировать, господа, свое раскаяние. Он берет все сказанное обратно, он, обливая слезами мои ноги, просил и просит простить его невольную ошибку ранней (ик!) молодости... Михаил Дзужильный, объяснись! Все зааплодировали. Одна полуобнаженная женщина подошла и поцеловала Зодчего, потом за компанию и Мишку; один из гостей, мигая пьяными глазками, захихикал: — Хорошо, очень, очень хорошо!.. Но Машка молчал. У него остановилось дыхание. Он потерял дар слова. Его чувства были наполнены динамитом. Он уже не владел собой и чувствовал, что вот-вот сорвется и натворит дел. А пьяные гости все приставали к нему, ободряли его: -— Изъяснись, мальчик!.. — Здесь все свои... без коммунистов...

Page 26

МИШКИНА СУДЬБА — Мы тебя в обиду не дадим... — Он говорит... тсс... тише, господа, он начинает... И тогда Машка в самом деле сразу и неожиданно для себя заговорил, голос его звенел сверх всяких пределов, руки дрожали, глаза смотрели злобно и негодующе. — Нате вам, нате вам, черти. Слушайте! Ненавижу вас таких. Метлой бы вас грязной гнать... Он не слышал возгласов возмущения, так как в ту же минуту Зод- чий ударил его наотмашь по лицу... Он выбежал на улицу и побежат в ночной тишине тихого города... У. Мишка сидит. Николай Степанович ходит. Первый не совершал преступления, второй не собирается его судить. Однако в комнате повисло тяжелое настроение, гнетущая недоговоренность. — Рассказывай, — прерывает Николай Степанович. Мишке неудобно: в окно лезет солнце и припекает ему правое плечо, оно же разукрасило стенку пятнистыми двигающимися зайчиками, от всего этого не собрать мыслей. А собрать их надо немедленно, сейчас же... — Убежал, значит? — Убежал. Да и вы ведь убежали. — Я ушел. Здесь большая разница. Но давай о тебе... Почему? — Говорить неохота. — Нужно, Михаил, говорить. Ты уже не маленький. Я думал вот, что всего тебя знаю, как чертеж завода, а побега твоего на моем чертеже не было. — В прохвоста меня обряжали... Олег Степанович обряжал. Ая не захотел... ..Они сидели долго. Про все рассказал Мишка, в том числе и про Стасю.. — Теперь понятно. Да ведь я тебе адрес оставлял Веры. К ней бы, чудак, и пошел. — Запамятовал... Сам не свой был. Подумал, ну его к черту, город ваш, вернусь к себе, да и начну хозяйствовать, раз отца-то нет. И поехал. — Ты уж и про отца узнал? — Он же мне и сказал. Винись, говорит, лезь в мой хомут, батько-то твой зарезан, говорит, домой, небось, не поедешь. — Ну, а дома? — Нету у меня дома: сестренку Наташку попадья заместо прислуги взяла, мать померла, маленькая сестренка тоже, наверно, с голоду. Дом разорен. Вот она, судьба-то моя!.. — Брось, Михаил. Олег Олегом — вот видишь, я сам на другой квартире, порвал с ним навсегда. А на меня ты не сердись, мой дом — твой, и никаких разговоров. Давай, лучше расставлять вещи. Я как приехал

Page 27

26 ПАВЕЛ КОФАНОВ и перебрался, так все тебя искал. Некогда было с вещами возиться... Да, а из дому как же ты? — Я все доскажу... коротко. Пощел я наниматься к Настенькиному отцу. Ну, Настенька, она обрадовалась. Ровестники мы, вместе, чай, играли в ловички. «Пришел это я... так и так, мол. Наниматься в работники. А отец и говорит: сын голодранца, городской франт пожаловал, только, вас и ждали! Небось, и в комсомоле состоите и языки чесать горазды! Да, говорю: я твердый защитник советской власти. А там как знаете! — Да уж нам ли, — говорит, — не знать? Вон тебе бог, а вон порог, и будьте здоровы, представитель трудящихся... — Тогда-то вот я и решил вернуться, о вас вспомнил. Ну, ехал зайцем, от станции до станции, Да нам не привыкать. Тащили и беспри- зорники... на юг ехать. Свободу сулили. -— Мне нравится, Михаил, что ты держался и с братом, и в деревне как взрослый; ты и есть теперь почти взрослый. Так и знай. Думки вы- брось, живи спокойно, будем работать. Давай-ка развесим чертежи... Работа закипела, а в разгар ее пришла девушка, в белом шарфе, воздушная и нерешительная. — А, Верочка... На новоселье... Садитесь, а еще лучше — помогайте нам устраиваться. Я сейчас настоящий молоток и гвоздей принесу. Дей- ствуйге. Это — мой ученик и младший товарищ Михаил. Знакомьтесь... Он вышел, а Михаил, как взглянул в ее лицо, так и остановился на одном месте. — Дая ведь вас видал, знаю... — Разве? — почти шопотом спросила девушка, подходя ближе. — В клинике... Я теперь узнал вас совсем. Вы комсомолка Ипа- това, вы застрелились от аборта после того, как вас тот комсомолец Ва- сильчиков выгнал, вы лежали на окровавленных носилках, поздней ночью, а я ходил вас смотреть из 4-й палаты, а потом все во сне вас видал... Все хотел, чтобы вы выжили... — Тссс... ни слова Николаю Степановичу. Я сама ему все объ- ясню... А вы хороший мальчик... Хороший... Она взяла его руку и пожала, задержав ее в своей руке. В это время вошел Николай Степанович с коробкой гвоздей, молотком и клубком шпагата. — Ага, познакомились? — Да. Так что у вас прибивать? Давайте... Девушка будто повеселела, суети ась, проектировала, как лучше поставить мебель; но изредка Мишка ловил на себе ее тихий взгляд, и все не мог разобрать, была ли в нем просьба, упрек, или жалоба. Потом пили чай... И он не мог не заметить, какими улыбками и взглядами обменивались Николай Степанович и Взра. Сообразил. — Я пойду — встал он, берясь за фуражку;— надо будет насчет школы у ребят порасспросить. Месяц ведь не был.

Page 28

оионионананнонлонаонинанапаривиниинановинииаванананиннаниоинаониоаниононананииниииииининиининанинани МИШКИНА СУДЬБА 27 — Нет, не ходи. Мы проводим Веру, а потом еще погуляем. В школе все сделано. Ты ведь у них лучший ученик. Я говорил с заведующим. Вера шла под руку с инженером, больше слушала его, чем говорила. Но, когда Нечинала смеяться, чувствовалось, что это она является главным собеседником, от которого исходят токи мысли и ра- дости. Инженер, как показалось Мишке, тоже подобрел и разошелся. Воспоминания, анекдоты, даже стихи — срывались с его губ. Он умел обо всем говорить легко и увлекательно. | — Здесь попрощаемся, — остановилась на углу Вера. — Через трое ворот и мой домик. — В гости нас не приглашаете? — пошутил Николай Степанович. — Пока нельзя, — серьезно ответила девушка. Потом дотронулась до руки: — Знаете, как у нас любят посплетничать... Иной раз жизни не рад. Она пристально посмотрела на Мишку, пожала обоим руки и пошла. -— Но со временем будет и можно? — вдогонку спросил инженер. — Я думаю, — что... запнулась Вера, — можно будет... — рассмея- лась.— Всего... А возвращались — долго молчали. Потом сказал он, старший и серьезный, младшему и нетерпеливому: — Эх, Михаил, нравится мне она. — Что ж, она хорошая... — Что хорошая! Ты знаешь, как весна и новая жизнь. Я не верю там в сантименты, любовь, страдания. Но с ней мне легко и хорошо. Она товарищ, чистый, неиспорченный человек. Мишка промолчал. Потом спросил: — Нужны ли тайны людям? — Нет, не нужны. Все должно быть ясно. — А если человеку заказали держать тайну, должен ли держать ее? — Я тебя не понимаю. Если обещал, — должен. Раз это не во вред другим. Даты о чем? Уж не у тебя ли есть тайна? — Да, у меня, — заторопился Мишка. — И я ее боюсь. Не самой тайны, а вот нужно ли ее вам рассказать, или нет. Не велено мне. — Что не велено? Кто не велел? — Вера не велела... — Говори все... Все говори... Сейчас же. Они сели в городском с-ду нл скгмью. И тогда Мишка расск; зал про клинику, свое пребывание в ней, ночную прогулку по корпусу здания и про то, как привезли Ипатову в бессознательном состоянии. — Теперь идем, — схватился инженер. — Только быстрее. Или нет, вот тебе ключ, иди. А мне надо побродить одному и кое-что обдумать. «Вляпался, — подумал про себя Мишка, —и нужно же было выле- зать... Теперь она меня прямо возненавидит». Однако минул день, и неделя, и месяц, а ничего необычного не про- изошло. Девушка, устроенная инженером на тот жезавод, где работал

Page 29

28 ПАВЕЛ КОФАНОВ он сам, заходила за это время два раза, и оба раза они весело проводили время, лицо ее, пополневшее, нежно-розовое, обрамленное светлыми прядями волос, все больше и больше улыбалось, глаза то лукаво, то про- сительно смотрели на Николая Сгепановича. Да и сам Николай Степано- вич, казалось, отошел и попрежнему хорошо чувствовал себя при каждой встрече с Верой. Все также упорно работал. * * * И снова потянулись рабочие дни, похожие один на другой, как листья дерева. Мишка быстро рос, еще быстрее формировался его несколь- ко угрюмый характер. Мужицкой тяжеловатостью веяло от его рассужде- ний, и вместе с тем в них все чаще вспыхивали огоньки знаний и воли; человек крепчал, вр: стал новыми корнями в заводские трубы и думы, в партийную жизнь. Так прокатилась весна, лето и осень. За все это время только одно событие взбороздило непогодой их жизнь с инженером. В один из вечеров зашла Нина Васильевна и стала просить за Олега. — Коленька, сын ведь он мне, а тебе брат. Нельзя так, по-вражески! — Не брат он мне больше. — Да ведь это жестоко. Человека сократили по службе, он без средств, начал пить, не бывает вовсе дома, я уже стала вещи закладывать и продавать. Господи, до какого позора докатились!.. — Вы другое дело. И вы не ответчица. Приходите ко мнеи пожа- луйста живите. Угол и хлеб найдется. — Не могу, Коленька. Я и знаю, что ты меня не прогонишь, покор- мишь больную мать, обогреешь, да ведь куда же тому деваться? Он всегда был таким слабеньким, беспомощным, он без меня совсем пропадет. Она упала на колени. — Спаси его... ты ведь в партии и все можешь... — Ну, встань, мама, — заторопился рассерженный Николай Сте- панович. — К чему эти комедии? Уж ие он ли вас научил? Я вам повто- ряю: для него ничего сделать не могу. А вы сами, когда захотите, переби- райтесь. И — кончим этот разговор. Школьная суматоха, наконец, стала успокаиваться. Но Мишка все оставался героем дня. Педагоги в отношении к нему разбились на группы, добрая половина честных и преданных идеям новой школы опре- деленно стояла на его стороне, некоторые колебались, не зная, чем эта борьба вокруг школы кончится, но были и такие, что, встречаясь с Миш- кой один-на-один в коридоре, бросали ему «мерзавцгх и «бандита», ана уро- ках всячески придирались, ставили «неуд.» и ядовито советовали бросать школу и ехать «перестраив: ть деревню на социалистических началах». Он в самом деле перерастал ребят и девочек 6-й группы; даже 8-я и 9-я группы были мельче. Высокий, широкоплечий, румянолицый, с обли- ком мужичка, — он по развитию и вопросам, которые часто поднимал на уроках, не походил на маленького мальчика. Вопросы культурной ре- волюции, процессы об алиментах, эпидемия случаев возмутительного от-

Page 30

МИШКИНА СУДЬБА 29 ношения комсомольцев и партийцев к комсомолкам — все это пугало класс и преподавателей, настолько выходило за пределы школьных планов, что заведующий не раз и не два вызывал его к себе к кабинет. — Неудобно, Дзужильный! Один-на-один мы можем с тобой говорить 0б этих вещах, ты вырос и можешь знать это, вправе интересоваться всем этим. Но малыши и девочки — им нельзя и рано еще знать об этом. Мишка и сам чувствовал, особенно после ежедневных вечерних бесед и работ с инженером, что он перерос школу и становится взрослым пареньком. К тому же он начал интересоваться заводом. — Подожди, Михаил, — в ответ на его просьбы говорил Николай Степанович. Вот окончишь хотя бы семилетку, тогда и посмотрим, что с тобой делать. На завод, так на завод. Я не возражаю. А то и в техникум какой-нибудь вылазку сделаем. Давай-ка, брат, наляжем на учебу, и, может, с нового года прямо в седьмую группу шагнешь. МТ. Однако старый мир и старый быт не сдавались. Как-то уже летом, когда Мишка был устроен на завод, в одно из воскресений в их квартирку постучали. Стояло синеватое от солнца июльское утро. Был день отдыха. Оба встали в семь, приняли холодный душ и теперь в трусах проделывали 20 дыхательных упражнений. В это время к ним вошли два посетителя. Страшное впечатление производили они рядом с обнаженными крепкими торсами атлетов — хозяев квартиры. Если про Николая Сгепановича, смуглого, высокого и необычайной силы человека, можно было ска- зать — сталь! А про Михаила Двужильного — белотелая, густокровная, пламенная молодость! — то гости скорее подходили под определение гряз- ных тряпок. Один из них, давно небритый, с пучками седых волос в бороде и на голове, с заплывшим желтым лицом и грязно-мутными глазами, являл собой тип закостенелого забулдыги, пьяницы. Другой — молодой, но тощий, прыщеватый и с наглецой в серых глазках, тоже был навеселе. Два друга держались за руки и, ввалившись в комнату, сразу заговорили: — А, наше вам с... кисточкой... — Как говорится, сколько лет, сколько зим... — Два, гм, сатира — соблазнителя невинности, хе-хе-хе!.. ...Старик сразу сел и грозно посмотрел на инженера: —— Узнаешь, враг моей жизни? — Узнаю, — спокойно ответил тот. — Но приходить не нужно было совсем. Особенно в пьяном виде. — Брата гонишь? Талантливого журналиста и писателя убить соби- раешься? Преследуешь? Что ж, на, убей; Лермонтова убили, Пушкина убили, на, пей мою кровь..: — Не достоин-с, не достоин он, Олег Степанович, — засуетился его приятель. Что такие ра-ци-0-нальные, машинизированные люди пони- мают в наших чувствах? Бросьте с ним говорить!..

Page 31

30 ПАВЕЛ КОФАНОВ — И хорошо сделаете, — спокойно ответил инженер. —- Зачем вы, друзья, вообще-то пришли? Вы нам не нужны. — Ну, это вы бросьте комедию ломать, — вдруг вскипел молодой, с перекошенным от злобы лицом, — мы вам не нужны, так вы нам нужны! Может быть, для последнего объяснения, для решительного боя и пришли! А не хотите слушать, так я вас заставлю, милостивый государь'!.. Он стоял, держась рукой за стул и весь дрожал, очевидно, от гнева и обуревавших его чувств. Мишка подошел и шлепнул его своей гигант- ской ладонью по плечу: — Сиди и держись потише... Не в кабаке небось... — Оставь, Михаил, — улыбнулся Николай Степанович. — Ну, что ж, давайте ваши объяснения... Прежде всего — кто вы такой? — Ага, догадались, наконец, элементарнейшую веж ивость соб- люсти. Ведь вот мы шли сюда, а они, Олег Степанович , так и говорили мне: посмотришь, говорит, если он нас просто взашей не выгониг; невосли- танный, говорит, человек... Коммунист, одним словом... — И выгонит, — вяло поддакнул Зодчий. — Чего же вы от меня хотите? — Чести моей хочу! — ударил тот себя в грудь. — Прав моих на любовь хочу! Я, может, из-за нее жизни готов лишиться, а что насчет аборта, так это наше частное дело, аборт сделан, она опять служит, кто имеет право разрушать семейные устои? Кто, отвечайте? — Выгнать? — спросил Мишка. — Погоди, Михаил. О ком вы все это, гражданин, фамилии не знаю! — Васильчиков, Петр Андреевич, бывший член Вээлкаэсэм, ныне беспартийный и безработный. А говорю я — трепещите, несчастный! — о всем нам знакомой девице, вернее моей жене — Вере Ипатовой, которую вы собираетесь прикарманить... Да-с!.. Вот вам... Соблазняете, растле-. ваете, так сказать, духовно... По лицу Николая Степановича пробежала судорога. Кажется, он начал терять спокойствие. Но заговорил Зодчий и отвлек на время вни- мание всех. — Коммунизм, коммунисты, хе-хе!.. Вот они все тут, как на ладо- ни. Кто ж против этого возражает... И Платон, и Христос, и все великие светочи человеческой мысли (он театрально поднял вверх руку) были коммунистами... Однако земля — хе-хе! — тысячи веков не коммуни- стична, потому — идеал-с! А идеал — вещь неосуществимая на земле... Вот он, скажем, этот преступник, Михаил Трехжильный, тоже, небось, коммунист? А что выделывает? — Что же? Ты без длиннот... по существу. — Что я выделываю? — задиристо выкрикнул Мишка, — уж мол- чали бы, лучше было бы... — Что ты выделываешь? — лукаво, предвкушая удовольствие от того, что сейчас огорошит собеседников, тонким голоском протянул Зод-

Page 32

МИШКИНА СУДЬБЛ 31 чий, — Девушку развратил, вот что! Стасю хотел изнасиловать, вон оно какие дела! Уго-ловный ты преступник — вот-с!.. И стоит мне только... —; Ая за Верочку, комсомолку Ипатову, горло перерву, в суд вас потяну, — визжал бледненький, тощий Васильчиков. — Я уже был у прокурора и все рассказал о ваших матримониальных склонностях... Из партии таких... — Теперь гони, — глухо отозвался Николай Степанович на мол- Чаливо бешеный взгляд Мишки. Мишка взял молодого человека поперек, основательно, ладонью, наддал два раза по мягкой части, пронес по комнате и коридору и выбросил в открытую парадную дверь. —- Катись, гадина... И не попадайся мне под руку... Потом, вернувшись, тихо попросил: — Собирайтесь и вы, Олег Степанович, честью прошу... — А если я не хочу?.. Может, я последний раз поговорить прищел? С братом, а? Пропадаю ведь... Меня, Двужильный... — Проводи и его, — брезгливо поморщился инженер. — Довольно этих комедий. На вот, дашь ему на улице. Выведя писателя земли русской за дверь, Мишка всунул ему в кар- ман червонец и запер дверь... Минуту постоял — вспомнил на секунду сцену своего спасения, жалко стало Зодчего, встряхнулся. А когда оба поняли, что как бы ни делали и что ‘бы ни делали они сегодня, но день испорчен, зашагавший по комнате старший переспросил: — Все, Миша, рассказывай... Еще раз... Чтобы мы с тобой ошибки не дали... Вспоминай и говори... Как сумеешь... Опустил на окне штору. И младший, волнуясь, начал вспоминать и говорить. Он сразу понял, что нужно Николаю Степановичу. Говорил запинаясь, будто сознавал, что от всякого неосторожного слова сделает больно. Снова замелькали белые палаты клиники и белые халаты врачей и сестер. Девушка стонала на носилках, и ее светлеющие пряди, прикрывая восковое лицо, пятни- лись в липкой темной крови... — Мне после ваш брат показывал газету, он любитель таких исто- рий, и все их вырезал и подклеивал. В газете говорилось, Что этот вот самый Васильчиков просто ее выгнал, что он издевался над ней и... ...Оба неожиданно замолкли. Привстали... Николай Степанович поднял штору и тогда увидели, что плакала у двери она сама, незаметно вошедшая Вера Ипатова. — Верочка, моя маленькая и бедная девочка, не надо, — засуе- тился Николай Степанович, беря ее за руку и подводя к кушетке. Дву- жильный налил в стакан воды и поднес ей: — Выпейте! Но она не могла. Встала было: «Я пойду, теперь все кончено», и опять опустилась, зарыдав как-то особенно горько и протяжно. — Да о чем вы, о чем? Теперь все будет хорошо, — успокаивал инженер.

Page 33

32 ПАВЕЛ КОФАНОВ — Это, — взглянула заплаканными глазами на Мишку девушка, — это вы все рассказали... Я бы сама... Вы теперь думаете — обманщица! А мне хоть второй раз под пулю... Мишка бледный и потревоженный необычайной суетой совершенно растерялся. Заламывая руки, повторял: — Не то! Не то, я.не то хотел совсем... А вот напортил... Как же теперь быть?.. Я сейчас объясню... Но конфликт разрешил старший. С неожиданной, прямо материнской, нежностью он взял худые полудетские руки и стал целовать. — Верочка, вы хоть капельку меня любите? — Не капельку, а... навсегда... — Ну ия... вас люблю. Верочка! Вот видите, — трудное-то слово и выговорено. Не плачьте, все обошлось. Нет больше грозы на нашем горизонте. Уже всхлипывая по-другому, подняла лицо к Мишке: — И зачем вы, Миша, зачем?.. — Я не мог... — А наша тайна? — Я спросил у Николая Степановича, могут ли у меня быть от него тайны; он сказал: не могут. Вот и рассказал ему. А тут еще эти двое пришли. — Кто эти двое? — Зодчий и ваш мучитель... Васильчиков, самый... Она, гово- рит, моя, не уходила от меня, счастье мое разбиваете. Я его, при- знаться, труханул маленысо. — После того, как его выбросили из организации и он узнал, что я опять работаю, проходу мне не дает. Опять влюбленным прикинулся, про вас обоих мерзости рассказывает, к заводу шляется... — Ничего... ничего, Веруся, нельзя жить и не иметь преград и огор- чений. А только, друзья, все-таки человек — сам кузнец своей жизни. Давайте, будем такими кузнецами. — Как это? — робко спросила Вера. — Да так. Все мы как будто ягоды одного поля. Все трое — в ле- нинских рядах, я в партии, вы в комсомоле. Да и работаем случайно на од- ном заводе... Ты что хотел сказать, Михаил? — Я-то? Сумно, а выговорить надо. Вот что, товарищ Ипатова, вы простите за деревенскую назойливость и откровенность. А только раз у нас почти собрание сейчас и на повестке важный вопрос, как нам дальше жить, — я тоже имею слово. — Говорите, — еще тише сказала Вера. — Товарищи, — перебил инженер. — Надоело, товарищи, мне все это; ты, Михаил, сейчас получишь слово. Что это мы все — вы да вы, как чужие? Говорим друг другу ты отныне, а? Ты согласна, Веруся? — Согласна, — улыбнулась она, прижавшись щекой к его руке.

Page 34

МИШКИНА СУДЬБА 33 — Ну и вот, — заторопился Мишка — И ты, Николай Степанович, и ты, Вгра, — он запнулся, но продолжал весело, — хорошие ребята. Давайте жить втроем. Вы поженитесь. А яза завхоза в квартире буду и вроде столовника. Вот заживем! В это время в дверь постучали, и Николаю Степановичу вручили под расписку пакет. Это было уведомление от нарследа 2-го участка, в котором говорилось, что, согласно предписания прокурорского надзора, он, Николай Степа- нович, вызывается в среду для допроса по делу о злоупотреблениях на за- воде, дискредитировании звания члена партии и систематических пре- следованиях комсомолки Ипатовой. УП. В городе, расположенном по соседству с Донбассом, как, впрочем, цо всем городам необъятного Советского Союза, много говорили о шах- тинском процессе. Обыватели тоже схватились за эту тему для своих пересудов. Мишка ехал на-днях в трамвае и был доведен прямо до белого кале- ния. В вагоне, как раз против него, сидели два неопределенных гражда- нина. Один в пенснэ с сумкой в руках, какие носят с собой неторопливые люди среднего возраста, занимающиеся от случая к случаю неопределен- ными делами. Другой — весь в парусиновом, остролицый и остроглазый — оказался заведующим одним из дровяных складов и тянул первого на вы- годную для обоих сделку. Граждане перешли к шахтинской истории и прямо стали сомневаться в том, что вредители в самом деле являются вредителями. — Чепуха, очередной бум для Европы, — безапелляционно изрек первый, медлительный и спокойный. — Я тоже так думаю, Илья Льич! — подхватил восторженно вто- рой. — Пугают, пугают все, чтобы не забылись мы... — Тут больше для Англии и вообще иностранного капитала. Не хо- тите, мол, торговать с нами, давать нам кредит, — так мы опять примемся за терроры и мировую революцию. — Вони Бела-Кун... подослали в Австрию, да только влопались... Я так понимаю, Илья Льич, — ничего в шахтах и не было. Это все выду- мали и баста!.. Мишка вначале не обращал внимания на разговор. У него были свои мысли, свои дела. Что бы он ни сделал, привык теперь проверять и обду-. мывать, к общей это пользе, или не к общей. Прав он`перед комсомолом, или нет? В этом был тоже, пожалуй, слишком прямолинеен и беспощаден. Но молодость не знает полумер и не терпит компромиссов... Потом уже самые интонации фраз заставили его насторожиться. Два-три слова ввели его в круг обсуждаемых вопросов. А под конец он просто не вытерпед и вмешался: \ Краспая Повь № 12

Page 35

34 ПАВЕЛ КОФАНОВ — Заграница-то, граждане, видно, больше нравится? Те подняли на него глаза. Подросток оказался серьезным парнем. Еще влопаешься. Парусиновый льстиво заскочил: — Вы нас, молодой человек, не поняли. Это мы... — Очень даже понял. Считаете, что шахтинские инженеры не ви- новны, и процессом дым в глаза загранице пускают... А это не верно... — Может, и так. Мы люди малограмотные... — заегозил паруси- новый: — а вы нам разъясните. В комсомоле, небось? Вам-то оно виднее. Второй оказался прямее: —щ Знаете что, молодой человек, вы еще не жили, выслушайте один совет от опытного человека: не суйтесь в те разговоры, в которых вы ни- чего не понимаете! — Ну, вы меня на дурака не берите. Я грамотный, — уж совсем озлился Мишка. — Грамотный? — не унимался тот. — Читать и писать умеете? Арифметику изучили? Похвально, похвально. А только в делах государ- ственных ни на грош вы не смыслите. Так и знайте. Вас обманывают, а вы принимаете все на веру... — Нам ваша вера не нужна, — окончательно вскипел Мишка. — А только сплетникам мы будем давать по рукам... Довольно, наконец! Когда потом Мишка рассказал все инженеру, тот спокойно ответил: — Не стоит обращать внимания. Тявкающих у нашей подворотни много. Но они не страшны. — Ну, ая не мог удержаться, — пояснил Двужильный. — Не мог. Сижу и чувствую, чешутся у меня кулаки, бурлит в сердце обида: ах, вы, думаю, гниды этакие; жрете советский хлеб, да еще поругиваетесь! — Пусть ругаются. Нам чихать на их ругань. Ты вот лучше слу- шай-ка мой секрет. * ж * Вскоре все трое знали: секрет состоит в поездке на море. Получили места в Доме отдыха. И теперь собирались, обсуждали, спорили целые ве- чера. Споры выходили горячими и бесплановыми, но нравились всем троим. Мишкина задиристость и Верин смешок как нельзя больше гармони- ровали со спокойной рассудительностью инженера. Правда, накануне отъезда настроение омрачилось: опять пришла- Нина Васильевна и стала просить за Зодчего; у них был обыск, Олег аре- стован. Говорят, что вышлют в Соловки за связь с какой-то организацией. — Но если бы ты, Коля, похлопотал, — может, выпустили бы! Опять дело кончилось слезами, старуха ползала на коленях, жалова- лась и грозила нищенской сумой, с которой она придет под окно Николая Степановича. — Каково тебе будет, когда родная мать протянет руку: подайте милостыньку ради Христа!.. Небось тоже прогонищь?..

Page 36

МИШКИНА СУДЬБА Инженер оставался непреклонным. — И что у вас у всех за манера — бить на жалобные слова? Никого, мама, ты этим не тронешь. Я тебе говорил и говорю: за брата я хлопотать не буду. Достукался, пусть и отвечает. А вы можете переехать ко мне. Кто же вам-то отказывает в помощи?.. Возьмите сейчас денег... Сколько вам „требуется? Однако не выдержал, черкнул, кляня мысленно себя, кое-кому записку. Наконец, поехали. Город растаял, потускнел, исчез в полуснах. Мишка высунулся в ве- чернее окно, Да так и остался на целые часы. Мелькали телеграфные столбы быстро-быстро, за ними деревья, поля; на далеком горизонте нехотя пово- рачивалась вслед за поездом потухающая заря и манила, и звала к себе. . Мишке стало грустно. Но грусть была освежающей, как встречные ветерки, и хорошей, как дума о детстве. Странно, что он, бывший голопузый мальчишка в рваной рубашонке, что играл в своей деревне‘ на лугу,— теперь вот, одетый по-городскому, в желтых ботинках, плаще кофейного цвета, синей рубашке с галстухом и черных брюках в полоску, — едет отдыхать на море! Он, комсомолец, ленинец, взрослый в сущности человек, физкультурник и боец... А разве не могло быть иначе? Отец бы умер, изба развалилась, на руках голодная семья, и он ходит за ржавым плужком по десятинке в лаптях и рваных холщевых штанах. Мечты овеществлялись, подходили ближе. И вот: На полустанке, уже озаренном тусклыми вечерними фонарями, увидел мальчика. Мальчик, лет восьми, был в рваной рубашонке, босой. Он плакал и звал: — Тятька! Тять!.. Я боюсь один. Тя-яЯ-ять... ‚ Кто-то, проходя по перрону, буркнул: — Жди тятьку с прошлогодним снегом... — И когда только этих брошенных не будет?.. Тогда Мищке почти до слез стало жаль мальчишку. Поезд уже мчался по закругленным линиям рельс, то-и-дело встречая приветы кла- няющихся деревьев; а ему все вспоминался этот кандидат в беспри- зорники, вспоминался он сам, брошенный в чужом городе. Мог ведь про- пасть, навеки пропасть, выбыть из человеческого общества, и как странно все-таки, Что спас его человек такой ненужный, лишний, дурной. А то бы пропал, сгинул, одна бы дорога -— в бродяги... В Мишкином горле защекотало. Кажется, слеза непрошенная побе- жала по щеке, потом другая. Он этого не замечал. Он жадно слушал, как пел в соседнем вагоне, тоже едущий на море, пионерский отряд: Мы кузнецы, И дух наш -— молот, Куем мы счастия ключи... 3=

Page 37

36 ПАВЕЛ КОФАНОВ Теперь ему казалось, что все будет гладко в жизни и хорошо. Поезд весело бежал, рассекая пением пышную грудь земли. И такой же весен- ней, умной, организованной по-ленински — казалась вся жизнь. Теперь не будет сомнений, не будег преград, шаг за шагом и год за годом польются, полетят вперед радостно и гордо — к социализму. ...Разуверять ли его, Михаила Двужильного? Сына деревни и инду- стриального города? Умерить ли его пыл указанием на то, что впереди еще много трудностей придется преодолевать социалистической рес- публике? Зачем? Жизнь внесет поправку. Жизнь сама расскажет и научит. А радость и цветение молодости помогут сохранить навсегда и во всем ленинские заветы... Порукой в этом — тот урок, что дала ему жизнь.

Page 38

Заговор равных. (Роман). Илья Эренбург. (Окончание). Тайная директория. Закрытие «Пантеона» рассеяло «равных» по всему Парижу. Они соби- тся теперь в саду Тюльери, в кофейнях, принадлежащих добрым пат- гам, как-то: в кафэ Кретьена, Наи и Ковэна. Однако их генеральный б —в «Китайских банях». Это — нелепейшее сооружение на углу льянского бульвара и улицы Мишодьер, в двух шагах от «Маленького ленца». Провинциалы разевают рты, глядя на фасад, покрытый лысыми ками, зонтиками, звоночками и никому не понятными письменами. 10ху увлечения «китайщиной» здесь помещались модные бани. Потом катель бань прогорел, и в начале революции здесь открылась ко- я. Ее-то и облюбовали патриоты. Трудно понять почему: большие ‚ позволяют зевакам наблюдать за всем, что происходит внутри. При- тивость постройки привлекает общее внимание. Итальянский бульвар ‘лавлен дерзостью роялистов и спекулянтов. Рядом с «Банями» — ая лавка: днем и ночью толпятся франты, разглядывая выставленные ‹не галстухи и перчатки. Заговорщики собираются у всех на виду. ‹ет быть, нравится им хозяин? Он ведь числится завзятым патриотом, говорщики не знают, что этот патриот —тайный агент полиции. В «Китайских банях» всегда людно и шумно. Возле большой печки ят, что важнее: конституция 93-го или полная отмена наследств. зья Бабефа — Дартэ, Жермен и Дидье — вербуют патриотов. Здесь 'ушиваются рапорты, и отдаются приказания. Колеблющихся здесь говаривают, новичкам объясняют, что это за люди «равные». Шуршат овки. Когда заходит сюда какой-нибудь случайный посетитель, сразу замолкают. Иногда в кофейную врываются, роялисты; происходят ки. Как-то озорники выбили стекла. Рыжеволосая рослая девушка, по имени Софи Лапьер, исполняет е песни «равных». Сочиняет их, конечно, все тот же Сильвен Маре- ь. У Софи не бог весть какой голос. Зато поет она с чувством. Она поет

Page 39

38 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ «новую песню для предместий»: «От голода, холода мрет обманутый вами народ. А богач, он живет припеваючи»... Здесь посетители, вдоволь угрю- мые, едва согретые жидким кофе и смутной надеждой, невольно смотрят сквозь окна на «бозественных» прелестниц и на «невегоятных» щеголей. Софи же поет о «новых богачах, разжиревших на беде народа», и о го- лоде, о черном голоде предместий: «Под мостом он разут и раздет, он железо жует на обед. Жуй железо, герой революции \»... Все подхватывают: «жуй железо»... Многие давненько не нюхали мяса, и голод прежде чем гнев раз- жег эти глаза. Софи вспоминает: «Их народ в доброте пощадил...». Ах, фонари покойного Камилла! Ах, Гастроли гражданина Сансона на пло- щади Революции! Скольких они тогда прозевали. Но теперь дудки — теперь никто живьем не уйдет. Они поумнели. Грозно сжимаются кулаки. Пенье переходит в рев, и проходящие мимо «Бань» завсегдатаи «Малень- кого Кобленца» пугливо переглядываются. Они вспоминают те же дни, тот же фонарь и ту же бурую густую кровь. Они даже забывают о хоро- ших манерах и, больше не картавя, вскрикивают: — Анархисты! Террористы! А рабочие, разорившиеся писцы или стряичие, портные, уличные девки, носильщики продолжают горько горланить. Иногда Софи исполняет другие’ куплеты, все того же Марешаля, для глубокомысленных патриотов, которые даже в песнях любят фило- софические максимы: «О, благодетельная мать-природа, ты равными нас родила»... Это — «гимн равных». В «Китайских банях» много поют. Порой собрания заговорщиков напоминают уроки пенья. Патриоты разносят песни по всему Парижу: их повторяют в мастерских, в темных дворах Сан- Антуана, в тюрьмах, в казармах. Гражданка Софи Лапьер не даром тру- дится: чтобы поднять Париж, мало идей Бабефа, для этого нужны также песни; без песен в Париже не бывает ни любви, ни хорошей драки, ни революции. «Равные», конечно, не только пели. За один месяц они выпустили кипы листовок: «Правда народу», «Солдат, стой и читай», «Слово патрио- там», «Трибун народа — внутренней армии». Эги листки переходили из рук в руки. Можно сказать, что весь грамотный Париж их читал. Печатали их тайно, и полиции никак не удавалось напасть на печатню «равных». Газета Бабефа также продолжала выходить. У «равных» не было денег, а следовательно и бумаги. «Трибун народа» печатался всего в количестве трех тысяч экземпляров. Но «Трибун народа» доходил даже до итальян- ской армии, где солдаты ожидали его с нетерпением. Ночью патриоты покрывали воззваниями все стены Парижа. Полдень. Квартал Антуана. Возле стены толпится народ. Мастеро- вой громко, отчетливо, как учитель, читает: «Разбор доктрины Бабефа, преследуемого Директорией за правду. Поскольку один изнемогает, работая, а другой бездельничает, обладая всем в избытке, существует насилие. Никто не мог, вне преступления, присвоить себе землю или ма- стерские. В подлинном обществе не должно быть ни богатых, ни бедных»...

Page 40

ЗАГОВОР РАВНЫХ 39 Кто-то сзади насмешливо вздыхает: — Поздно вспомнили! Сколько негодяев нажилось на этой револю- ции! А теперь что они говорят: «революция кончилась»... Мастеровой продолжает читать: «Революция не кончилась, ибо бо- гатые присвоили себе все блага и власть, в то время, как бедные трудятся, подобно рабам, изнывая и никак не участвуя в управлении государ- ством». . Среди толпы один гражданин явно не согласен с доктриной Бабефа. Он что-то бормочет под нос. Наконец, он не выдерживает: — Это кровопийцы! Они снова хотят нас душить. Но Сан-Антуан — не «Пале-Эгалитэ»: — Долой шуана! Гоните роялиста! Вмешивается агент полиции — конечно же, тайный агент тут как тут. Крики, ругань, кулаки. Шляпы с кокардами и без кокард летят на землю. Наконец, арестовывают обоих: того, кто читал, и «шуана». Баррас еще лавирует, Но администратор районной полиции уже пристал к бе- регу: не колеблясь, он тотчас же выпускает хорошо одетого гражданина, а «террориста» отсылает в тюрьму. То же самое происходит и в других частях города. Тайные агенты теперь слышат одно слово: «восстание». Возле моста Шанж и на площади Грев ежедневно собираются толпы безработных. Они требуют «хлеба», «равенства», «конституции 93-го года». Их разгоняют отряды кавалери- стов. А голод? Голод все растет. Новые деньги, «мандаты», падают с такой же стремительностью, как и ассигнации. Крестьяне не везут в Париж ни мяса, ни муки. Их трудно теперь чем-нибудь соблазнить: в деревенских домишках рядом с корытом — секретер из палисандрового дерева, гуси ходят по гобеленам, и ребятишки бьют севрский фарфор. Безработица стала повальной: хозяева закрывают мастерские. Они уверяют, что прину- дительный заем разорил их. Роялисты с каждым днем смелеют. Они пока- зываются в шляпах с лилиями. Они громко восхваляют успехи неприя- тельских армий. | Открываются, что ни день, новые балы, и с первыми же весенними днями Булонский лес наполнился щелканием бичей, смехом прелестниц, цокотом лихих наездников. Один чудак вздумал сегодня сосчитать, сколько там модных кабриолетов, но, перевалив за тысячу, сбипся. На площади Грев блещут сабли драгун, летят камни. У всех только один вопрос: —- Начинается?.. Среди двух сделок и среди двух танцев люди гадают: когда же он выступит?.. Гракх Блбеф пишет день и ночь. Он подсчитывает силы. Он гото- вится. Какая непосильная работа взвалена на плечи этого хилого чело- века! Он допжен воодушевлять и организсвывать, подсказывать уличной толпе внятные ей слова мести или зависти и обдумывать устроение нового общества, чтобы не сплоховать на следующий день после победы.

Page 41

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ Бабеф скрывался у бельгийского патриота Клеркса, в маленькой квартире, возле Галь-о-Бле. Там происходили и заседания главарей. Они называли себя «Тайной директорией». Кэоме Бабефа в эту Директо- рию входили: Буонаротти, Дартэ, Жермен, Лепелетье, Сильвен Марешаль. Нередко происходили горячие споры: трудно было объединить столь различных людей. Марешалю поручили написать «Манифест равных». Написал он совсем не плохо, так что, слушая его, Буонаротти в воодушевлении прерывает чтеца возгласами: «Прекрасно! браво!». Но «Ма- нифест» вызывает пререкания. Почитатель Руссо пишет: «Пусть погибнут все искусства, лишь бы осталось нам подлинное равенство». Эго, конечно, согласуется с идеалом «равных», с любовью к природе и к простой жизни, однако Бабеф выступает против: — Искусства могут быть полезны народу. Надо отличать забавы пресыщенных людей от здоровых потребностей граждан. Я отнюдь не враг машин. Ты думаешь, что машины приведут к еще большему рабству, и хочешь их уничтожить; нет, машины, правильно использованные, облег- чат труд человека. Я бы поощрял новые изобретения. — Зачем? Греки не знали машин, однако они были куда счастливей наших современников! Взгляни на искусства: кому нужны портреты ари- стократов или же дворцы Версаля? — Дворцы, пожалуй, пригодятся... А ты? Ты ведь пишешь стихи! Говорят, художник Давид совместно с Робеспьером предполагали пере- планировать Париж. Давид высказывался за прямые проспекты. Я вижу новую архитектуру нашей республики — дома просты, чисты, удобны. В них красота единообразия, полной симметрии. Общественные здания великолепны — это школы, народные дома для собраний, склады, библио- теки, музеи. Чтобы их воздвигнуть, необходимы искусства, без них мы уподобимся варварам. Здесь угрюмый Дартэ вставляет: — Однако следует наблюдать за изобретателями, учеными и худож- никами, чтобы они мысленно не блуждали среди воображаемого мира. Бабеф продолжает: — А одежда? Как неуклюж наш костюм! Он мало приспособлен для работы, и к тому же он выражает идею неравенства. Нам придется утвер- дить единую для всех граждан одежду. Конечно, допустимы некоторые отступления в связи с возрастом и с ремеслом... Антонель, флегматичный Антонель прерывает Бабефа: — Давид и Тальма уже пробовали, Давид сделал новый костюм, а Тальма в нем вздумал прогуляться. Его сначала приняли за сумасшед- шего, а потом арестовали, как иностранного шпиона. Все смеются. — Это отсталость граждан. Необходимо их перевоспитать. Я видел проект рабочей одежды, исполненный депутатом Сержаном, — мне он показался удачным. Нельзя же отрицать искусства или механику от того, что теперь ими пользуются аристократы и богачи!

Page 42

ЗАГОВОР РАВНЫХ 41 Хоть Сильвен Марешаль и пописывает элегии, он твердо стоит на своем: ни машин, ни искусств, — все это навождение города. Еще больше споров вызывает другой абзац его «Манифеста»: «Пусть исчезнет, наконец, возмутительное различье между правителями и упра- вляемыми». — Ты требуешь отмены всякой власти, — это недопустимо. «Равных» называют «анархистами», однако они сторонники твердой власти. Только Марешаль за полную свободу: — Чем палка в наших руках пучше палки Барраса? Мы всех пере- видали — от Капета до Лежандра, — все друг друга стоят. Суть не в людях, даже не в законах, суть в принципе: власть развращает самых добродетельных людей. Марешалю не удалось переубедить товарищей. «Манифест» так и не был опубликован. В другой раз разногласия вызвал вопрос о диктатуре. Кто должен править Францией после переворота: Конвент? диктатор? комитет, со- ставленный из «равных»? Все признавали необходимость твердой власти. Буонаротти уверял: «Если мы уважаем народ, который еще несознате- лен, —мы должны прибегнуть к диктатуре»... Дартэ стоял за единоличную власть. Бабеф, которому когда-то претила идея диктатуры, сохранил отвра- щение к этому слову. Решили установить власть революционного комитета. Бябефу приходилось многое впервые открывать. Он не знал ни опыта предшественников, ни мудрых советов, черпаемых из книг. Он брел впоть- мах, увлекаемый только горячим чувством. Тайная директория одобрила пять декретов, составленных Бабефом и Буонаротти. Трудней всего дался экономический декрет. Будучи человеком до- статочно проницательным и широким, Бабеф не пошел за сторонниками крайнего опрощения. Однако сельская жизнь оставалась для него идеа- лом. Он предполагал значительно сократить как размеры, так и значение городов. Зло в городах: проститутки, художники, сводни, поэты, воры, праздные комедианты. Разгрузить Париж! Все должны работать, кроме инвалидов и стариков, достигших шестидесяти лет. Особо неприятные и тяжкие работы выполняются поочередно. Все приписываются по месту жительства и работы. Обеды в общественных столовых. Трудящиеся полу- чают все необходимое: одежду, пищу, домашнюю утварь. Передвижение разрешается только с ведома властей. Республика составляет опись про- дуктов земледелия и ремесла, распределяя их по областям. Главное— учет! Надо управлять не красноречием депутатов, но арифметикой. Тор- говля граждан с иностранными купцами запрещается под страхом смерти: это дело государства. Республика назначает агентов для внешней тор- говли: они приобретают за границей нужное сырье и продают иностран- цам излишки. Деньги внутри страны отменяются. Что касается запасов золотой монеты, то они пригодятся для внешней торговли. «Полицейский декрет» делил население Республики на «граждан» и на так называемых «иностранцее». „раждано занимаются полезным де- м, АВ. ©

Page 43

42 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ лом; это: рабочие, землепашцы, ремесленники и солдаты. Сомненья вы- звал вопрос об ученых. Решили зачислять их в категорию «граждан» лишь по особым рекомендациям коммуны. «Иностранцы» лишаются права входить в общественные здания и носить оружие. За плохое поведение они могут быть отправлены в исправительные дома. Острова Маргариты, Ре и Гиерские превращаются в концентрационные лагеря для подозритель- ных ‹иностранцее». Эти острова должны быть отрезгны от всего мира. Каждый желающий что-либо напечатать должен' представить руко- пись на рассмотрение. Если его работа полезна, ему предоставляют печатню. Воспрещается печатать сочинения, противные принципам ра- венства. Распространить ли права на женщин? Мнения разделялись: Буо- наротти и .Марешаль говорили, что женщины еще не подготовлены к упра- влению государственными делами; Бабеф, напротив, стоял за равнопра- вие: он хорошо знал героизм простой служанки. Власть народу предоставляется постепенно: сначала надлежит вве- сти основы равенства. Когда же Республика окрепнет, все трудовые граж- дане будут созваны на избирательные собрания согласно конституции 93-го года. ’ Иногда обсуждение того или иного декрета вызывало недоверие: выполнимо ль это?.. Конечно, чаще всех высказывал сомнения Антонель. Бабеф негодовал: — Как? Эго — неосуществимо? Теперь? В конце восемнадцатого века?.. Однако и Бабеф боялся, что народ мало подготовлен к «сбществу равных». Поэтому он считал особо важным воспитание детей: эти всё пой- мут... Республика, конечно, не может доверить родителям столь ответ- ственной миссии. Дети поступают в воспитательные дома. Там учитывают как их наклонности, так и потребности страны, подготовляя столько-то учителей, столько-то слесарей, столько-то пчеловодов. Изучение истории и законов Республики укрепляет сердца подростков. Для воспитания взрослых полезны праздники: апофеозы великих мужей, публичные игры, проповеди ревнителей равенства. Надлежит устроить праздник, заменяющий крестины: представление новорожден- ного коммуне. Пока другие государства не последуют примеру Франции и не уста- новят у себя равенства, нужно закрыть границы. Кроме агентов Респу- блики, никто не должен выезжать за границу. Во Францию допускаются только труженики, убегающие от рабства, или же герои, преследуемые тиранами. Одобрив проекты нового общества, Тайная директория перешла к обсуждению тех мероприятий, которые могли бы привлечь граждан, предпочитающих филоссфии фунт белого хлеба. Что будет на следующий день после переворота? Тотчас же в дома богачей вселят обитателей Сан- Антуана и Сан-Марсо. Беднякам, кроме того, немедленно выдадут одежду

Page 44

АГОВОР РАВНЫХ 43 государстЕенных складов или из частных лавок. Имущество эмигран- и прочих врагов народа будет распределено между защитниками ре- ‘юции. Надо уважать народ! Бабеф или’ Буонаротти готовы умереть за ‚енство. А народ хочет жить: вот перед ним светлые дома, добро ари- кратов и, наконец, штаны, знаменитые штаны для неисправимых сан- потов... Как Бабеф, отвергший Робеспьера за террор, сам пришел к террору? жет быть, просто он освоился с революцией (ведь до этого он только елал, что сидел в тюрьме), а революция, как известно, была щедрой на : на идеи, на ассигнации, на кровь. Может быть, Бабеф изменился: года тому назад в тюрьме Лана сидел живой человек, теперь это — (бун, председатель «Директории», автор декретов, дух заговора. Мо- г быть, изменилось и окружение. Робеспьер слал на эшафот Дантона Помета, Клоотса и Гебегрта. Это были еретики, но не изменники. Может ъь, зрелище Терезы Тальен, «балов жерте», спекулянтов в «Пале- литэ», «золотой молодежи», предателя Барраса и всего разгула послед- ‹ приглашенных на революционное пиршество, которые долакивали ‚вки и, не собирая со стола, устраивались на утро, на весь день, на веч- ть, — может быть, это зрелище заставило честного Бабефа столько аккуратно записывать слово «смерть, смерть, смерте»? Он готовился ысокому назначению: изменить человечество. Он знал, что для этого кны солнце, братство и время, самое горькое — время. Как врач, он (бегал к давно испытанному средству: кровопусканию. Для других членов Тайной директории, кроме Буонаротти и Жермена, рор был если и не профессией, то во всяком случае вещью весьма при- ‘ной. Антонель в свое время послал жирондистов на эшафот. Дебон хвалял благодеяния гильотины, а Дартэ применял эти благодеяния жителях Камбре. Вопрос о чнаказании предателей революции» (так ывали «равные» предполагаемые казни) вызвал куда меньше споров, ‹ели проект рабочего костюма. Тайная директория, разумеется, не только сочиняла декреты, — деятельно готовилась к восстанию. Париж был разделен на двена- гь участков. В каждый участок послали представителя. Эти районные цставители сносились с «Директорией» через Дидье — «агента связи». ‹ не знали, кто стоит во главе заговора. Состав «Директории» оставался' НЫМ. Среди районных представителей были рабочие, военные, адвокаты, ‚налисты — всё испытанные патриоты, в прошлом приверженцы Ро- ьера, теперь же сторонники равенства. Бабеф хорошо знал, где его зья. Своей опорой он считал двенадцатый участок — рабочий квартал -Марсо. Бабеф запрашивает представителя Сан-Марсо: сколько мастерских ‚астке, характер работ, настроение рабочих? Представитель, гражда- Моруа, отвечает: две красильни, в одной восемьдесят рабочих, в дру- тридцать, все, как один, преданы делу «равных».

Page 45

44 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ Представители поддерживали брожение, они сулили беднякам дома аристократов и штаны, они сулили удачу, они вышучивали трусость Бэр- раса и его полицейских, они уверяли, что завтра «мандаты» пойдут на вес, как ассигнации, что Директория вошла в соглашение с роялистами, что хлеба в Париже вовсе нет, что Бонапарт разбит наголову, и Республике грозит тысяча опасностей. Они говорили правду. Часто они преувеличи- вали. Порой они умышленно лгали: в инструкции районным представите- лям рекомендовалось подымать население всеми способами, вплоть до рас- пространения ложных слухов. Районные представители были по большей части людьми бедными. Им приходилось зазывать патриотов в кабачки, чтобы там, за бутылкой вина, когда раскрываются души, спросить: — Ну, как в вашей мастерской — все готовы?.. Патриоты отвечали: — Только и ждут сигнала. За вино расплачивались представители. У «Гайной директории» вовсе не было денег. Самая большая сумма, которой она когда-либо обла- дала, — это двести сорок пять франков. Бэбеф презирал деньги! Он жил впроголодь. Но вокруг него было не воображаемое «общество равных», а Париж ГУ-го года, Париж балов, Барраса, поставок, магазинов, Париж коленопреклонный перед любыми деньгами, даже перед балаганными «мандатами». Заговорщики должны были заменять деньги героизмом. Это было по душе Бабефу; Бабефу, но не Парижу. Слов нет, у «равных» везде были горячие приверженцы. Два офицера из личной охраны Директории предложили убить директоров. Бэбеф это предложение отверг: он хотел не дворцового переворота, а народного восстания. Он слал представителям новые инструкции: больше энергии! учет патриотов! полная тайна! час близится! Да, час близится! Об этом говорят донесения представителей, об этом говорят и глаза Бабефа. Не усталость в них, не восторг. Бабеф нака- лен добела: дальше он может только расплавиться — победить или же погибнуть. Огромная работа выполнена: в тесной комнатушке преследуе- мый полицией человек создал не только очередной заговор, он создал новую религию. Он взял буколические грезы ХУПГ века и превратил их в параграфы декретов: завтра они станут жизнью! Он докажет, что все- общее благоденствие не в роскоши, не в военных победах, не в праздном искусстве, которым теперь тешатся и гражданин Тальма — актер, и гражданин Сансон — палач. Нет, всеобщее благоденствие в равенстве! Вот сын его, Эмиль. Он трудился весь день. Он обрезал деревья пло- дового сада. Он рассказывал юным сынам Республики о первых зачинате- лях «общества равных»: о Робеспьере и Сан-Жюсте. Теперь он вышел зз околицу. со своей молодой подругой. Перед ним сельское спокойствие, игры детей, благодетельное солнце, уходящее до завтра, и свежесть, зз- служенная свежесть отдыха. Он счастлив. Это счастье достойно зависти: он счастлив, ибо равен, ибо его счастье никому не стоит ни пота, ни слез,

Page 46

ЗАГОВОР РАВНЫХ 45 \ ни крови. Когда это будет? Неужели только через десять лет? И увидит ли измученный Гракх эту вдохновенную картину?.. Минута мечтаний сменяется тревогой. Все ли готово?.. Отчеты пред- ставителей полны надежд. Бабеф теперь почти не выходит из дому: ведь вся полиция поставлена на ноги. Из его окна видны только небо и крыши. Ок не видит Парижа. Жадно спрашивает он друзей: — Ну, как?.. Нет, не отчеты... Как Париж, улицы, толпа, люди?.. Друзья отвечают разно. После удачного дня им кажется все пре- красным: «Париж кипит, как 31 мая» Но бывают и плохие дни, ска- зывается усталость. Вот сегодня — Буонаротти пришел мрачный, молча цоздоровался. — Как Париж?.. | Не глядя на Бабефа, Буонаротти тихо отвечает: — По-моему Париж не с ними, но и не с нами. Он равнодушен. Бабеф вскакивает, обнимаег Буонаротти: — Нет! Нет! Эгого не может быть! Я знаю Париж -- его нельзя зажечь словами. Но он весь загорится, как только увидит мужество «завныху. Не журналистами должны мы быть — апостолами! ' Удача неудачника. Десятого жерминаля, в четыре часа пополудни молодой офицер Жорж Гризель шел из Военного училища к своей тетушке. Несмотря на весеннее солнце, Гризель был не в духе: жизнь его никак не складыва- лась. Вместо веселых кутежей в одном из кабачков «Пале-Эгалитэ» дол- жен он хлебать луковый суп и слушать, как его тетушка жалуется на базарных торговцев: «Живодеры! За пучек луку они просят тридцать франков, как будто лук — это ананасы». Денег тетушка не дает. Никакого повышения в чинах тоже не пред- видится. Сколько офицеров за один год стали генералами! На что-нибудь же годна эта треклятая революция... А вот он, Гризель — капитан и точка. Дальше ни-ни. Подумать только, что проходимец Буонапарте назначен главнокомандующим! Вот это карьера! Почему ж ему не везет? Он ведь тоже человек азартный... Гризель шагал по набережной Тюльери, не обращая внимания ни на деревья в цвету, ни на улыбающихся модниц. Невеселый обед пред- стоял его тетушке. ! С детских лет мечтал Гризель о славе. Он завидовал не только граж- данину Тальену, но даже гражданину Сансону: помилуйте, стоит палачу притти в театр, как все на него показывают пальцами. И потом такой Сансон хорошо зарабатывает: он не должен бегать за тридевять земель к старой дуре ради тарелки супа. " Гризель был сыном портного, и детство провел он в маленьком городке Аббевиле. Когда ему было восемнадцать ‚лет, он стащил у отца двести франков и уехал в Париж. Он хотел было записаться во флот.

Page 47

46 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ Эскадра отбывала в Гибралтар. Но Гризель не вышел ростом — его забраковали. Настала революция. Другие честолюбцы сделались ораторами, депутатами, журналистами. Гризель остался портным. Он клал заплаты и пришивал пуговицы. Наконец, он попал в армию, но и там, дойдя до капитана, остановился. Маленькое жалованьице, вылинявший мундир, обеды у тетушки — такова была жизнь Жоржа Гризеля. Понятно, что он шел и хмурился. Вдруг окликает его гражданин Мюнье: —- Гризель! Давно не видались... За год до революции оба жили в одной комнате, оба были портными. Друзья обнимаются. Мюнье зовет Гризеля: — Разопьем бутылочку! Не так часто Гризеля угощают, чтоб он раздумывал. Они идут в «Женевскую кофейную». Мюнье спрашивает: — Ну, как тебе живется? Гризель самолюбив. Не станет он жаловаться перед этим портняжкой. — Ничего. Как видишь, служу Республике, — командую трегьим батальоном тридцать второй полубригады. Мюнье хмурится: — Я тоже, брат, ей послужил. Шесть месяцев. После прериаля. Не понимаешь? Сидел в тюрьме в Плесси вместе со всеми патриотами. Верная служба, хоть и без чинов! Хороша Реслублика. — нечего сказать! Честные люди голодают, а 6.... купаются в золоте. Только подумать, за что мы кровь проливали!.. Доужба поднимает дух, вино также. Гризель не спорит с Мюнье. Он плохо разбирается в политике; на всякий случай он ругает Директо- рию; это верный ход: ее ведь теперь все ругают. — Пять болтунов(.. «Женевская кофейная», как десятки других, — место встречи пат- риотов. Здесь все знают Мюнье, все чокаются с ним: «за хорошую пере- делку». Гризель, конечно, тоже пьет. Пусть стынет суп тетушки! К чорту! Нельзя покутить с красотками в шикарном кабаке? Что же, он будет дуть дешевое вино здесь, с этими мастеровыми, — благо, что платит Мюнье. Офицера угощают яблочной водкой и кофе. Он пользуется успехом, как хорошенькая женщина. Особенно ласков с ним некто Монье, мастер- поясник. Этот Монье все время говорит: — Скоро армия придет к нам на помощь. Не правда ли, гражданин? Гризель опрокидывает рюмочку. — Разумеется. Когда он выходит из кофейной, все путается: тетушка и патриоты, Монье и Мюнье. Что за напасть! Он, кажется, перехватил. Добравшись до дому, он тотчас же засыпает. На следующий день с трудом вспоминает он шумный вечер. Он морщится: мастеровые!.. Он ведь теперь не портной, а как-никак капитан.

Page 48

ЗАГОВОР РАВНЫХ 47 Не следует, однако, думать, что Гризель привередник. Когда через {есколько дней его новый знакомый, гражданин Монье, говорит при ‚стрече: «Идем ко мне обедать», он колеблется только из приличия. Куда му итть.? К той же проклятой тетушке? Монье ведет Гризеля к себе, знакомит с женой. Это люди бедные, 10 гостеприимные. На столе жареная колбаса и вино. Монье говорит Гризелем, как патриот с патриотом: |! . — Готовы ли солдаты поддержать нас? — Готовы. В душе Гризель смущен: и чего им это приспичило?.. Лучше погово- ‚ить бы о девочках... Он ведь не может здесь блеснуть никакой ориги- альной мыслью. Он даже плохо понимает, о чем говорит Монье. — Как? Ты не читаешь газету Бабефа? Стыдно, патриот! Гризель оправдывается: служба, собачья служба! Начальство ездельничает, а у Гризеля ни минуты свободного времени... Монье пока- ывает ему последний номер «Трибуна»: вот обращение к армии. — Здорово?.. Гризеля кинуло в жар, когда он прочел: «Убить пять королей». `де он?., Игра становилась опасной. Но что же ему было делать? Спорить? Лонье куда сильней Гризеля. Еще чего доброго изобьет. И Гризель усердно ‹оддакивал. Обрадовавшись, что есть перед кем поговорить, Монье не ’молкал: — Кто закрыл «Пантеон»? Кто подменил конституцию? Кто в тюрь- ‘ах Марселя задушил сотни патриотов? Всё они! Но скоро мы с ними ›ассчитаемся!.. Гризель с тревогой спрашивает: — Как? — Да как — очень просто. Как с Капетом. Все уж готово. Теперь ‘олько комитет скажет: «Пли! — сейчас же все шагом марш. Понял? Гризель грешил не только трусливостью, он был’на редкость любо- ытен. — А кто в этом комитете? Монье расхохотался: — Ну, и спросил! Этого, брат, и я незнаю. Этого никто не знает — и Карно, ни патриоты, ни сыщики. На то он «тайный». Но, если ты хочешь тознакомиться с настоящими патриотами, я тебя отведу в «Китайские ани». Монье позвал своего соседа — шапочника Гово. Втроем они вышли ха улицу. Гризель попробовал распрощаться: — В другой раз. Служба... Патриоты звали: «Б20сь! идем№... Гризель колебался: конечно, тнтересно поглядеть... Но еще чего доброго залезешь в какую-нибудь {сторию... Таки в тюрьму легко попасть — сидел же тот болван Мюнье... Любопытство, однако, победило. Монье и Гово представили Гри- зеля, как испытанного патриота. Гризель только улыбался и кивал голо-

Page 49

48 ‚ ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ вой: он был растерян. До этого дня он всегда сторонился революции. Он не бывал ни в клубах, ни на собраниях. Лица завсегдатаев этой кофей- ной испугали его решимостью. Как всегда, Софи Л&пьер исполняла `‘патрио- тические куплеты. Услышав «Погиб великий «Неподкупный», за револю- цию погиб, за нас...», Гризель невольно оглянулся: полно, не спит ли он? Здесь открыто восхваляют Робесльера, как будто на дворе 93-й. Он даже подумал: улизнуть бы!.. Однако комплименты патриотов, обступив- ших офицера, удерживали Гризеля. Честолюбец охорашивался: ага! нако- нец-то, меня оценили. Один из патриотов, пошептавшись с Монье, сказал Гризелю: — Хорошо, что ты пришел сюда. Нам нужно наладить связь с лаге- рями. Ты нам, наверное, можешь помочь. Это был друг Бабефа — Дартэ. Гризель не знал, кто с ним говорит, но ответил самодовольно: — Что же, если вы во мне нуждаетесь, я, конечно, могу... Дартэ показывает Гризелю воззвание Бабефа к армии. Гризель, осмелев, критикует: — С этим вы далеко не пойдете. Разве это язык для солдат? Это — философия, а солдату нужно загнуть такое, чтоб он расчихался... Твой Бабеф, может быть, и умный человек, но видно, что он не нюхал ка- зармы. , Дартэ испытующе оглядывает этого бойкого капитана. В душе он с ним согласен. Не раз он доказывал Бабефу, что для революции крепкие словечки куда полезней всяких Руссо. — А ты бы взялся написать что-нибудь подходящее? -— Я ведь военный. У меня нет денег, чтобы печатать такие штуки. — Ну, об этом не беспокойся. Мы напечатаем. Ты только составь. Ты ведь, наверное, здорово пишешь. Гризель не в силах устоять против лести: хорошо, завтра, самое позднее послезавтра, воззвание будет готово. Вернувшись в училище, Гризель начал снова колебаться. Разум- кей всего бросить это дело. Что б они там ни говорили, а вряд ли их сто- рока возьмет верх. Они вот думают, что солдаты с ними. На самом деле солдаты играют в карты, пьют вино, спят с девками и плюют на всю ревс- люцию. Конечно, будь это года на три раньше, Гризель бы сразу пошел с ними. Тогда всем правили такие сумасброды. Но тогда его никто и не звал. А теперь — дудки... Может быть, доложить начальнику? Только какая ему будет полеза? Наверное, полиция сама знает, что в этих «Китай- скрх банях» собираются анархисты. Снова тихая служба, долги, тетушка? Скучно! Здесь по крайней мере — слава. Что же делать?.. Долго Гризель думал, наконец, решил он посоветоваться со своим товарищем Монтионом. —- Может быть, войти в их доверие и потом раскрыть весь заговор? За это, наверное, здорово платят. Вот бы покутили!.. Монтион был человеком осторожным.

Page 50

ЗАГОВОР РАВНЫХ 49 — Делай, как знаешь. Я могу тебе обещать одно: если что выйдет, я за тебя вступлюсь. Ты, мол, сразу мне обо все рассказал, а с.ними свя- зался, только чтобы выследить. Эго несколько успокоило Гризеля. Потом он все же не. был уверен, что Директория сильнее заговорщиков. Вдруг победят патриоты? Тогда его сразу произведут в генералы. Бери выше; главнокомандующий. А если выяснится, что у них одни разговоры, тогда Гризель донесет куда надо, и Монтион его поддержит. Гризель развеселился. Он достал лист бумаги и писал всю ночь напролет. К утру воззвание было готово. Дартэ пришел в восторг: «Молод- чина». Слог у Гризеля был, действительно, забористый: что ни строка, то словечко. Идеи оказались тоже подходящими: солдат разговаривал с Террором: — «как при тебе хорошо было»... Кроме ругани Гризель блистал пафосом: «тигры с золоченой шерстью, они терзают наших жен и детей» или «пять львов, расфуфыренные, как мулы, они в пять раз Наглее Капета». Воззвание было напечатано и вручено Гризелю для распространения. Запершись у себя, Гризель тотчас же сжег все листочки. Однако он про- должал встречаться с Дартэ и с Жерменом. Он еще колебался: чья возьмет? Он выжидал. Однажды Дартэ вручил ему запечатанный пакет. У Гризеля трясутся руки. Он вскрывает. Печать: ватерпас. Наверху листа: «Всеобщее благоденствие». Жорж Гризель читает приказ о назна- чении его представителем «Тайной директории» в лагере Гренель. Он предпочел бы, конечно, прочесть приказ о назначении его коман- дующим полубригадой. Но делать нечего — игра продолжается. Он исполняет свои обязанности представителя. Он пишет доклады «Тайной директориу», изобилующие мудрыми советами: надо подкапыватеся под генералов, а младших офицеров щадить. Всячески содействовать наруше- нию дисциплины. Говорить побольше о грабеже: грабить богатых — это святое дело. Разговоров о равенстве солдаты не понимают, так что об этом лучше вовсе не распространяться. Главное — подготовка к решительному дню. Надо накануне восстания устроить балы в окрестных кабачках и н&- поить всех солдат. Это много важнее манифестов. Хоть Тайная директория и одобрила предложелия Гризеля, он недо- волен: снова Бабеф! снова доктрина! снова какое-то «общество равных»! Нет, он явно прогадал. Эго болтуны и только. Можно поднять народ, говоря ему: «Грабе». Это ведь всем приятно. Но при чем тут равенство? Пусть каждый грабит, как может: дело таланта. Нельзя сравнивать блестящего Гризеля с тупицей Монтионом, хоть оба в тех же чинах. Этот Бабеф, видно, считает птиц в небе. Гризелю нечего делать с подоб- ными простофилями. И Гризель исчез. Напрасно «равные» поджидали его в «Китайских банях». Дартэ отчаялся. Как раз теперь Гризель особенно нужен. День восстания близится. «Тайная директория» назначила совещание с воен- ными представителями, чтобы разобрать план действия. И вот Гризеля нет. 4 Краепая Новь № 12

Page 51

50 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ Неизвестный человек пришел в Военное училище: — Я родственник Гризеля. Мне необходимо с ним Срочно пого- ворить. Гризеля никак не оставляют в покое: видно, судьба хочет, чтоб он стал героем. Записка «Твои братья тебя ждут. Д.». Посланец приглашает офицера немедленно следовать за ним. Они идут сначала к Дидье. Тот говорит: «Я проведу тебя». Гризеля даже дрожь берет: «Куда?». Молчание. Улица Сан-Онорэ. Дальше. Церковь Сан-Эсташ. Завертывают. Что это за уличка? Кажется, Гранд-Трюандери. Здесь. Они подымаются. Третий этаж. Длинный коридор. В комнате людно. Дартэ и Жермен. Они радостно встречают Гризеля: наконец-то! Они боялись уж, не засыпался ли он. Они обнимают капитана. Тот растерянно оглядывается: кто здесь? Тогда к нему подходит измож- денный человек с горящими глазами и порывисто его обнимает: — Здравствуй, друг! Эго Гракх Бабеф. Чгобы доказать свою преданность заговорщикам, Гризель в ответ поспешно целует Бабефа. Но он больше не колеблется. Он уже знает, чтф ему делать. Эгот человек — вождь? Дураки! Разве он умеет красиво говорить, ругаться, потрясать кулаками, величественно скрещивать на груди руки? Эго не «трибун народа»./Это девсонка... На собрании, кроме членов Тайной директории, присутствовали «военные представители»: бывшие генералы Фион и Россиньоль, а также гражданин Массар. Бабеф изложил план восстания: во главе идут — «генералы». Их легко различить по большим трехцветным лентам вокруг шляп. Набат. Тру- бы. Плакаты с лозунгами: «Равенство», «Конституция 93-го или смерте», «Всеобщее благоденствие». Народ захватывает казначейство, военные склады, запасы оружия, провиант. Члены правительства подлежат суду на месте. Женщины будут уговаривать солдат не стрелять в рабочих. Патриоты братаются с солдатами. За грабежи — смерть. Хлеб в булоч- ных реквизируется. Объявляется власть революционного комитета. Гризель слушал очень внимательно, боясь пропустить слово. Он обдумывал свой план. Но все время его пугала мысль: что если он пока- жется Бабефу недостаточно ревностным патриотом?.. — Я предлагаю за час до восстания поджечь дворцы в окрестностях Парижа: Бельвю, Трианон, Медон и другие. Правительство, конечно, пошлет войска, чтобы бороться с пожарами, а мы тем временем захватим Люксембург. ‚ Дартэ кричит: «Браво№. Но генерал Фион высказывается против: во дворцах много ценного имущества. Бабеф поддерживает Фиона: — Поджоги были бы преступлением против народа. Гризель больше не удивляется: он ведь сразу понял, что прославлен- ный Бзбеф — разиня и простак. Заговорщики расходятся. Гризель хочет запомнить дом, он, однако, боится, как бы другие не подумали: зачем это он остановился... Кажется, номер двадцать семь. На беду стем- т

Page 52

ЗАГОВОР РАВНЫХ 51 кело, и не видно ни вывесок, ни номеров. Капитана Гризеля теперь мало занимают трехцвегные ленгы на шляпах или конституция 93-го. У него в голове одно: какой это номер?.. Четыре дня спустя гражданин Карно получил таинственную запис- ку. Некто Гарманд испрашивал у директора тайной аудиенции: речь идет о спасении Республики. Карно тотчас же ответил. Он приглашал гражданина Гарманда явиться лично к нему в десять часов вечера. В ука- занный час в большую приемную Люксембургского дворца вошел тще- душный офицерик, недоверчиво озираясь и одновременно прихора- шиваясь. Гризель начал так: — Гражданин Карно, в моих руках — заговор «равных»... Два труса. Г Недели за три до знакомства Карно с Гризелем Люксембургский дворец увидел в своих стенах другого заговорщика. Эго не был преда- тель, Жермен глядел на пышные фраки швейцаров с насмешкой. Осо- бенно забавляли его большие розаны на чулках. Но как же член «Тайной директории» очутился в Люксембурге?.. Директоры, разумеется, знали о деятельности «равных». Об этом знал весь Париж. Министр полиции, гражданин Кошон, что ни день, представлял тревожные сводки: анархисты готовятся... Кошон дружил с Карно: оба они стояли за крутые меры. Кроме покровительства Карно политические принципы министра полиции определялись и его уверен- ностЕею в конечной победе роялистов. В свое время член Конвента, гражда- нин Кошон, голосовал за казнь Людовика. Теперь он старался всячески искупить былые грехи. Роялисты обещали ему забвение, если он поведет борьбу против патриотов. Кошон настаивал: Разгромить! Большинство Директсрии его поддерживало. Только виконт Баррас оставался при осо- бом мнении. Он не верил ни Карно, ни Кошону, ни всем полицейским агентам. Он боялся Парижа. Париж не может стоять за Директорию — это ясно. Значит, Париж за Бабефа. Внутри Директории началась ожесточенная борьба. Барраса под- держивал только беспечный Рейбель. Кошон подливал масло в огонь: его донесения неизменно говорили о нападках заговорщиков на Карно... Следовательно, Барраса они щадят. И Баррас горделиво улыбглся: он хитрее Карно, у него друзья повсюду. Он ведег переговоры с роялистами. Он связан и со сторонниками герцога Орлеанского. Все генералы верны ему, Баррасу,— и Бонапарт, и Гош, и Журдан. Даже эти анархисты кричат: «Смерть Карно», но они молчат о Баррасе. Вот что значит быть мудрым политиком! Выслушав доклад Кошона, Баррас тотчас же переводит разговор на иные темы; о победах в Италии или даже о госпоже Сталь — «что за мужланка»!.. Карно кричит. Леревильер ехидно намекает на ветреность 48

Page 53

52 ° ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ Барраса: нельзя же кокетничать со всеми на свете! Но ничего не помо- гает. Баррас оттягивает развязку. Что сулит ему победа правительства? Усиление Карно. Он предпочитает ждать. Наконец, до него дошли слухи о том, что к заговору примкнул герой Варенн, депутат Доуэ. Здесь Баррас окончательно растерялся. Ну, если Доуэ с Бабефом, значит, не сегодня-завтра придется выезжать из Люксембурга! О находчивости и отваге Друэ ходили легенды. Он был скромным станционным смотрителем, когда, заподозрив каких-то путе- шгественников, он прискакал из Сан-Менегульда в Варенн и там задержал коронованных беженцев. Эга ночь сделала Дэоуэ знаменитым. В Кон- венте он стал, разумеется, монтаньяром. Он попал в плен к австрийцам при падении Мобежа. Его допрашивал Меттерних. Друэ не преминул ошеломить графа несколькими словечками, взятыми из обихода якобин- ских клубов. Пленника посадили в крепость Шпильберг. Он не стал ждать революции в Азстрии. Смастерив подобие парашюта, он выпрыгнул из окна каземата. Он разбил ногу. Когда его принесли в камеру, он был при смерти. Но он выжил — он был на редкость здоров, силен, даже масси- вен. В Шпильберге он просидел больше года. Освободили его не парашют и не австрийские санкюлоты, но высокая дипломатия: после длительных переговоров пленные были выменяны на дочь Людовика ХУГ, которая после смерти родителей и брата продолжала находиться под стражей. Париж встретил Дэуэ, как героя. Чествование сменялось: чествованием. Но Доуэ все же остался недоволен Парижем. Пока он зоевал и сидел в крепости, все переменилось. Он оставил Париж санкюлотов, он вернулся в Париж Терезы Тальен. Его чествовали, но ходу ему не давали. Он волочил по улицам Парижа больную ногу и досаду: стоило прыгать из окошка!.. Когда Баррасу сказали, что Дэуэс Бабефом, Баррас тотчас же отпра- вил своего личного секретаря за одним из «равных», за молодым Жерме- ном; надо, пока не поздно, сговориться. Жермена везли в закрытой карете. Осторожно провели его в комнату Барраса. Поставить открыто на Бябефа виконт все же не решался, он хотел скрыть от Карно свидание с заговор- щиком. Беседа длилась около часа, верней это была не беседа, но монолог Барраса. Жермен молчал или отделывался ничего не значащими словеч- ками: «может быть», «не знаю», «вам виднее». —.Я слышал, что вы хотите свергнуть Директорию. Это ошибка. Посуди, как могут патриоты итти против меня? Я сам понимаю, что наша Дчректория далеко не идеал. Не за это мы боролись. Стоило ли свергать Капета, чтобы пять лет спустя увидеть, как эмигранты мстят патриотам?.. Все это так. Я первый негодую. Мы не враги, Жермен, мы товарищи. Наша задача — разбить роялистов, явных и тайных. Я окружен врагами... Ты понимаешь?.. Мы должны согласовать все действия. Когда настанет час, я выйду к народу. Мое место не здесь, не в Люксембурге, а среди рабочих Сан-Антуана...

Page 54

ЗАГОВОР РАВНЫХ 53 Долго еще говорил виконт о своей преданности идее равенства. Тереза, которая ждала его в соседнем будуаре, злилась. Наконец, Жермен встал — он торопится. Баррас дал ему на прощание постоянный пропуск в Люксембургский дворец. —- Обо всем советуйтесь со мней. В тот же вечер Жермен сообщил «Тайной директории» о встрече с Баррасом. Бабеф одобрил назначение Гризеля военным представите- лем — ведь он не знал Гризеля. Барраса он знал хорошо. Он брезгливо поморщился. ‘’ — Предатель! Он сверг Робеспьера. Он выдал героев прериаля. Низкий позер, он смеет говорить о равенстве после этой Терезы, после поставок Уврара, после балов в Люксембурге. Если 0 мы могли даже по-: бедить с его помощью, я предпочел бы поражение... Все согласились. Баррас так и не получил от Жермена никакого ответа. Начались недели, полные тревоги: что если они не только против Карно, но и против Барраса?.. Два человека накануне решительного боя метались среди ночи от страха, не зная, в какую же сторону им кинуться: капитан 38-й полу- бригады Жорж Гризель и гражданин-директор Поль Бзррас. Гризель, еще недавно ничего не смысливший в политике, теперь хорошо знал, кто такой Доуэ, с кем водится Кошон, каковы симпатии того или иного директора. Он обратился к Карно: он бил без промаха. Выслушав подробный рассказ предателя, который начинался с того, как он, Гризель, шел к тетушке, а заканчивался поджогами: дворцсв, Карно умилился. Не гнушаясь, пожал он руку Гризелю: «Б?аво, капитан. Он приказал ему, оставаясь с заговорщиками, выследить место, где со- бирается «Тайная директория», чтобы накрыть всех преступников сразу. Карно, этот бледнозеленый человек с маленькими выцветшими глазами, лысый, рябой, угрюмый, сиял. Теперь он не только истребит поло- умную банду, он приберет к рукам Барраса! Гризель знал о переговорах директора с заговорщиками, и он, разумеется, не утаил от Карно этой детали, столь существенной для обоих: Карно было куда важнее ском- прометировать Барраса, нежели арестовать Бабефа, а Гризель не мало ночей провел над мыслями о странном поведении виконта — Гризель боялся, что Баррас сильнее Карно.... Карно решил устроить заседание Директории без Барраса. Это нетрудно: виконт только и смотрит, как бы улизнуть. Он прежде всего ленив, и заседания его утомляют, особенно весной, когда такая хорошая погода. Лучше бы поехать в Ренси на охоту или с Терезой в Сан-Клу: цветы, птицы, любовь. Баррас ведь ничем не хуже других, он тоже любит Грецию, простую жизнь, парное молоко (последнее только в стихах). Стоит ему сказать: «Сегодня мелкие дела», и он тотчас же, блаженно улыбаясь, сошлется на головную боль, откланяется. На заседании четырех директоров было решено поблагодарить Гри- зеля за гражданские чувства и, пользуясь его указаниями, арестовать

Page 55

54 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ заговорщиков, в том числе депутата «Совета пятиста» Друэ. Летурнер, как всегда, не давал никому говорить, рыча: — Пусть депутат!.. Какая тут беда?.. На гильотину!.. Карно понимал, что арестовать Друэ, а тем паче судить его, отнюдь не легко. Он умерял пыл Летурнера. — Это мы потом посмотрим... Главное заполучить компрометирую- щие заговорщиков документы. Не то их снова выгородят... У них ведь имеются высокие покровители... Все замолкли. Рейбель попытался снаивничать: — Неужели? Где же? В «Совете пятистг»?.. Леревильер рассмеялся. Смеялся он неприятно: пискливо. — Нет. Здесь. По соседству. Имени Бзрраса никто не произнес. Говорили о том, можно ли дове- риться Гризелю, как организовать аресты, надо ли поставить на ноги армию. Совместно с Кошоном был разработан план действий. Оставалось ждать, пока: Гризель укажет адрес. Гризель пришел на следующий день. Он выслушал поздравления четверки. Он даже обедал у Карно. Это не тетушка! Его голова кружи- лась не только от директорского вина — где он?.. В Люксембурге! Дет- ские мечты, наконец-то, начинают сбываться. Какие канделябры! Какой хрусталь! С ним запросто беседует председатель Директории. Значит, он понят. Завтра его назначат генералом. Не одному же Буонапарте везет... Гризель льстил Карно: «Без вас бы Республика погиблг», блаженно улыбался: «Обязательно назначат», успокаивал директора: «Завтра я беспременно разузнаю адрес»... Однако стоило ему выйти из аппартаментов Карно, как страх сме- нил недавние восторги. На лестнице он увидел блеск сабли — он чуть было не лишился чувств. Его во-время поддержал швейцар. Вдруг это Баррас?.. Гризеля преследовала одна мысль: Бэррас за ним охотится, Баррас его убьет. Он уже раскаивался во всем: и в том, что пошел к Бз- бефу, и в том, что пошел к Карно. Все-таки обеды у тетушки были куда спокойнее. Этот трусливый человек, плохо понимая, что он делает, попал в самую гущу очередной революциончой свалки: Карно валил Барраса. Мало ему страха перед заговорщиками, он должен бояться и Директории. Ну, положение!.. И Гризель исчез. Напрасно ждал его Карно, как ждал его прежде Дартэ. Карно уж начал сомневаться: не надул ли его Гризель? Может быть, ой снова перешел на сторону заговорщиков?.. Что касается Гризеля, то после обеда Карно он осилил и обед Дартэ. Он всячески старался показаться рьяным. — Главное, устроить танцы во всех кабачках и выставить солдатам вино. У «Тайной директории», наверное, нет денег. Но я все надумал. У моего брата в Аббевиле лежат мои деньги, тридцать пять тысяч; я их уже выписал. Дальше... Я тебе не говорил о моем кузене? Эго Поприкур, он нотариус, здесь в Париже. Он дьявольски богат; понятно, роялист.

Page 56

Чана ноивоивоновамии анонимно папина нианниаивааныд ЗАГОВОР РАВНЫХ 55 Так вот он много раз предлагал мне деньги.на обмундирование: «Нельзя так ходить. Ты похож на санкюлота, а не на капитана». Я, конечно, отка- зывался. Но теперь я возьму у него тысяч десять, якобы на одежду. Вот уже сорок пяте — можно напоить целый эскадрон. Словом, за Гренельский лагерь я отвечаю. Наконец-то, Дартэ ему сказал: — Сегодня вечером приходи на решительное собрание. Мы выступим через три дня. Надо обсудить детали. Приходи часам к восьми. Это на улице Сан-Онорэ, номер девяностый, над парфюмерной лавкой. Гризель робко спрашивает, боясь, что Дартэ его заподозрит: — Ая найду?.. Ведь я не знаю, у кого это. — Найдешь. Это квартира Друэ. Гризель уж сам не рад, что спросил. Все время он мечтал, как бы разнюхать, где собираются заговорщики. Теперь в его руках адрес. Удача? Да, но у Друэ!.. Друэ — значит Бзррас. Баррас уже все знает. Баррас его убьет. Карно, наконец-то, увидел Гризеля. Капитан еле стоял на ногах. — Чго с вами? Больны? — Нет, гражданин-директор, я только утомлен. Все время я на ногах. Я выполняю мой долг. У депутата Друэ... Сегодня вечером. Вы должны нЕгрянуть... Я там тоже буду... “Рейбель успел предупредить Барраса о доносе Гризеля. «Друг патриотох», конечно, не торопился в Сан-Антуан, чтобы вместе с работ- никами спасать революцию. Нет, он быстро взвесил все. Карно его пере- хитрил. Хоть с Бабефом — Дуэ, но с Друэ — Гризель. Партия заговор- щиков проиграна. Надо спасать себя. Наверное, этот Гризель знает о посещении Жермена... На первом же заседании Директории, не дожидаясь выступления Карно, Баррас, весь багровый от злобы и от страха, начал сразу кричать: — Язнаю все!.. Я сам против анархистов... Кто закрыл «Пантеон»? Я окружен интригами. Чго же, я готов принять вызов. Я выступлю перед Законодательным собранием. Мне нечего скрывать. Я всегда действую прямо и открыто... Долго он оправдывался, клялся в верности своим сотоварищам, грозил расколом, уходом, скандалом. Его поддержал, разумеется, Рей- бель. Летурнер попробовал было предложить расследование, но даже Карно стоял за соглашение. И без раскола Директории предстоят тяже- лые часы. Кто знает, как встретит Париж арест Бабефа? Надо убедить депутатов выдать Доуэ. Барраса обвиняют в попустительстве яксбанцам. Что же, пусть он арестовывает своих тайных друзей. Это и надежнее, и умнее. Пусть от Барраса отшатнутся все. Тогда он, Карно, наведет порядок. И Карно начал успокаивать Барраса: к чему столько горьких слов? Здесь все ему верят, все его уважают. (Леревильер проглотил смешок.)

Page 57

56 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ Но Бяаррас не мог успокоиться. Вдруг выяснится, что он предлагал генералу Россиньолю военную помощь, или что он выдал Жермену пропуск во дворец? Нервничая, Баррас то-и-дело смотрел на часы: скоро девять! Сейчас их схватят... Что-то будет?.. А Гризель шел по улице Сан-Онорэ. Он каждую минуту оглядывался: ему казалось, что за ним гонится гражданин Баррас. Ложная тревога. «Равные» узнали, что монтаньяры, опальные депутаты, термидо- рианцы, разочаровавшиеся в термидоре, тоже готовятся к восстанию. У них был общий враг — Директория, но различные цели. Монтаньяры стояли за созыв старого Конвента, за борьбу против роялистов, за террор, за возврат к законам, к навыкам, к песням 93-го года. Идеи Бзбефа казз- лись им бредом: ведь даже в санкюлотской конституции 93-го право соб- ственности объявлялось «священным». Это были не философы и не рефор- маторы, но только завсегдатаи якобинских клубов, оказавшиеся без дела. Во главе их стоял Друэ. Он не признавал двух лет, проведенных в каземате. За ним шли: Жавог, Гуге, Рикор, генерал Россиньоль и дру- гие; слишком честные, чтобы понять, как это якобинец Карно аресто- вывает санкюлотов, или же слишком честолюбивые, чтобы спокойно уступить свое место другим, вернуться снова к мелочной торговле и к нотариальным папкам. Бябеф и его друзья относились к монтаньярам подозрительно: это не подлинные демократы! «Равные» чтили память Робеспьера. Среди бывших депутатов не было, кажется, ни одного, кто бы после термидора не поносил «павшего тирана». Однако в политике чувствам нет простора: «равные» начали переговоры с монтаньярами. У Друэ или у Рикара не было никакой идеологии, перед рассуждения- ми Бабефа они пасовали. Они только твердо верили, что никогда фрак- цузский крестьянин не отдаст своей земли в общее пользование. Против проектов Бабефа трудно спорить: они логичны и справедливы. Но пусть он попробует сказать Полю или Пьеру, что его огород принадлежит коммуне!.. Монтаньяры спокойно выслушивали декларации «равных»: забавляются!.. Их занимало другсе: кто войдет в новое правительство? «Равные» требовали власти бедняков, землепашцев, работников, ремеслен- ников. Здесь-то монтаньяры не сдавались. Они хотели власти для себя. У них был только один лозунг: «Да здравствует распущенный Конвент!» Бабеф негодовал: — Мы не можем уступить. Стоит ли столько бороться, чтобы Фран- цией снова правил тот Конвент, который Робеспьером справедливо на- зван «Сборищем убийц». Нет, эти люди уже отведали власти, хлебнули из чаши — они отравлены! Нужны воистину новые силы, санкюлоты, не политики — народ.

Page 58

ЗАГОВОР РАВНЫХ 57 «Равным» пришлось все же пойти на уступки. На совместном с мон- таньярами совещании было решено восстановить Конвент, пополнив его испытанными санкюлотами, по одному от каждого департамента. У Друэ было назначено последнее, решительное заседание. Массар представил план восстания, одобренный «Тайной директорией». Барри- кады — в квартале Сан-Антуана. Если правительство вызовет солдат из Венсенских казарм, они здесь будут остановлены. В Люксембурге имеются подземные ходы — надо следить, чтобы директоры не удрали. Захват Монмартрского холма: в случае сопротивления оттуда можно обстрели- вать аристократов, в случае неудачи — там сборный пункт. Из лодок — пловучий мост, он свяжет Сан-Антуан с Сан-Марсо. Впереди — женщины и дети, чтобы солдаты не стреляли. Какой выбрать день? Увы, многие патриоты преданы старым обы- чаям: они празднуют воскресенье. Лучше всего, чтобы воскресенье сов- пало с декади: все тогда на улицах. Заговорщики подсчитали свои силы: революционеров — 4 000, чле- нов прежних комитетов, трибуналов, комиссариатов — 1 500, пушка- рей —1 000, разжалованных офицеров — 1 000, революционеров из провинции, которые находятся временно в Париже, — 1 000, гренаде- ров «Совета пятиста» — 1 500, арестованных солдат — 500, полицейский легион — 6 000, инвалидов — 1 000, а всего 17000 душ. Эта цифра развеселила — семнадцать тысяч! К тому же Гризель поспешно вставил: — Прибавьте весь Гренелеский лагерь. Я там хорошенько пора- ботал: солдаты и офицеры, все за нас. Повстанческую армию разделили на три дивизии. Задача — про- рваться к двум лагерям: Венсен и Гренель. Там присоединяются 8 000. Если счастье повернется против, —— строить повсюду баррикады, обли- вать усмирителей кипятком и серной кислотой, забрасывать их камнями. Добавили: «Приготовить камни». Вдруг цокот под окном. Солдаты. Массар кидается к окну, он пробует приподнять тяжелую штору. Друэ его удерживает: заметят. Минута долго длится. Наконец, хозяин, который прошел в соседнюю комнату, где темно, кричит: «Уехали». Ложная тревога — это был обыкновенный патруль. Все смеются, шутят. Все, кроме Гризеля, — для него тревога не миновала, она только начинается: почему же не приходит полиция? Неужели Баррас победил? Собрание теперь обсуждает, как обеспечить продовольствие Парижа после победы. Гризель томится: половина десятого, десять — никого! Вот уже заговорщики встают, прощаются: скоро одиннадцать, а после одиннадцати патрули останавливают прохожих. У Бабефа вовсе нет паспорта. Дартэ дает ему какой-то документ. Доуэ предлагает: — Оставайтесь, разопьем бутылку бургундского... Но заговорщики отказываются: не до вина. Остался один Дартэ — ему нужно было еще потолковать с Друэ о том, какими силами распола- тают монтаньяры. Гризель вышел со всеми. Быстро распрощавшись,

Page 59

58 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ 1 он понесся в Люксембург. Чго случилось?.. Карно смотрит, ничего не понимая: — Вы же сказали в одиннадцать... — Я? Я сказал вам в девять. — Сейчас, наверное, Кошон уже там. — Но ведь он никого не застанет. Отмените!.. После налета они станут вдвое подозрительней... Скорее, гражданин-директор!.. _ Карно шлет вестового с пакетом, вестовой пришпоривает лошадь. °— Поздно! Гражданин Кошон уже входит в дом, где живет Друэ. Вся Вандомская площадь запружена кавалеристами. Соседи смотрят: что за военный смотр? Неприятель? Роялисты? Бунт? Гражданин Кошон врывается, готовый командовать, стрелять, рубить. Он видит депутата Дуэ, который сидит в ночных туфлях и мирно распивает бургундское с каким-то земляком. Друэ встает. Он грохочет от негодования: — Австрийцы и те были вежливей! Врываться ночью в дом запрещено даже вашей конституцией. Притом, может быть, вы забыли, гражданин Кошон, что я депутат? Кошону ничего не остается, как выдумать преглупую историю и, попросив прощения, удалиться со всеми пехотинцами, кавалеристами, с боевым задором и с приказом Директории за пазухой. Карно и Гризель обвиняют друг друга. Председатель Дирек- тории и маленький офицерик, они теперь забыли о различии рангов. Оба кричат: «Я не говорил», «Нет, вы сказали», «Девять», «Один- НадцатЕ»... Бабеф усталый заснул. Под утро его будит Дартэ: — К Друэ пришли... Нам повезло. Только-только разошлись... Уж не измена ли?.. — Кто не был?.. Жермен? Да, но Жермена я знаю. Жермен не может предать. Эго, наверное, случай. Вы сговорились о дне?.. Хорошо, что ты меня разбудил. Я сплю уже три часа, а мне надо работать. Время не терпит. Я должен закончить экономический декрет: система распреде- ления рабочих рук... Пусть все будет готово к часу победы. — А если мы преданы? Если нас схватят до назначенного дня? — Ты устал, Дартэ. Ты несешь вздор. Мы должны победить, и мы победим. Париж молчит. Увидев Дартэ, Гризель замер: вдруг кинется, крикнет: «Это ты, убьет? Но Дартэ дружески поздоровался и позвал Гризеля в кофейную: там они пили кофе и обсуждали, как бы переманить на сторону заговор- щиков всех гренельских солдат. Дартэ позвал Гризеля на заседание. — Я думаю днем безопасней. Вечером повсюду патрули. Так что завтра мы соберемся в полдень. Я достал чудесное помещение: за Друэ, видно, следят. Это на улице Папильон.

Page 60

оное ИИ ЗАГОВОР РАВНЫХ 50 Гризель выдерживает должную паузу; скрывая зевком волнение, он спрашивает: — У кого? То есть где — какой номер? Дартэ уже наделал не мало оплошностей: он ввел Гризеля в заговор, он назначил его военным представителем, наконец, он показал ему квар- тиру, где скрывается Бабеф, но сейчас что-то его удерживает. С досадой он говорит: — Зачем тебе знать все заранее? Приходи ко мне в одиннадцать — я буду дома. Вместе и пойдем. Гризель, конечно, не настаивает. Дело дрянь! Хоть бы распознать дом Бабефа! Он отправляется на улицу Гранд-Трюандери. Тщетно ста- рается он вспомнить, куда его вел Дидье. Кажется, вот здесь... Нет, там были большие ворота. Здесь? Может быть. А может быть и здесь... Чорт побери, все дома похожи один на другой! К тому же тогда было темно... Гризель морщит лоб и меланхолично вздыхает. Вдруг — Дидье: — Ты как сюда попал?.. Гризель бледнеет: попался! Он лепечет: — Здесь сапожник... Он шьет мне сапоги... Голос срывается. Так может говорить только преступник, пойман- ный с поличным. Сейчас Дидье его схватит. Но, нет, Дидье далек от по- дозрений. —- Ты что хрипишь?.. Трудно наставлять солдат?.. То-то!.. Ну-ка зайдем в этот кабачек, — я тебя угощу стаканчиком. Эго для горла по- лезно. Еще раз спасен! С восторгом Гризель пьет — «за победу». Остаток дня он блуждает по городу в надежде резнюхать два номера: на улице Папильон и на улице Гранд-Трюандери. Но откуда получит он эти но- мера?.. Гризель зря старается. А в Люксембурге — волнение. Весь вечер граждане-директоры с тревогой прислушиваются к шагам: идет? не идет? Их судьба теперь в руках какого-то подозрительного капитана. Опасность всех примирила: Карно больше не ссорится с Баррасом. Директоры пытаются развлечься политическими новостями. — Делакруа сказал, что Россия стягиваег войска к границам Фин- ляндии. Швеция этим весьма обеспокоена. Там возможна война. — Чго же, это нам на руку. Пускай дерутся друг с другом. Екате- рина нас к тому же не очень-то жалует. — Говорят, что наследник, этот Поль Петрович, чуть ли не якоби- нец. Во всяком случае он был во Франции инкогнито и нам симпатизи- рует. — А как в Италии? — Сардинский король согласен уступить Тортону. Бонапарт ни- чего, работает... — Но что же его нет? Уж одиннадцатый... — Может быть, они его убили?..

Page 61

| еенибивививжния 60 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ — Или еще проще: он водил нас за нос, чтобы облегчить их работу. — Мрачно! Гризель пришел после одиннадцати, и пришел он с пустыми руками: улицы без номеров. Однако он на что-то надеялся: — Завтра к десяти часам будьте готовы. Расставьте повсюду поли- цейских, разумеется, в штатском. Заговорщиков накрыть нетрудно. Но этого мало. Бябеф, наверное, туда не придет. Так мне сказал Дартэ. По- том на собрании — никаких бумаг. А у Бабефа — кипы, я сам видел. У него не комната — канцелярия. Необходимо узнать номер Бабефа. Гризепь легко переходил от раболепства к наглости. Теперь он чуз- ствовал, что эти люди зависят от него. Он старался гордой осанкой иску- пить свой чрезмерно малый рост. — Словом, граждане-директоры, не унывайте! Надейтесь на меня! Всю ночь Гризель думал. К утру план был готов. Эта ночь для мно- гих была бессонной. Бабеф составлял проект «обращения к победившему народу». Воззвание не удавалось. Он переправлял слова, шагал по ком- нате, снова писал. Работал и Карно. Председатель Директории, обнаде- женный Гризелем, подписывал ордера на арест. Рука устала: за ночь он подписал двести сорок пять ордеров. Наверху каждого листка стояло: «Равенство — Свобода». Впрочем, этих слов гражданин Карно не читал: он давно привык к ним. С особым удовольствием он подписал листок, на ко- тором выписано было имя личного секретаря Барраса, гражданина Луи Брута. Этот Брут не имел никакого отнощения к «равным». Про него го- ворили, что после заседаний Директории он крадет свечи. Но Кошон причислил Брута к «бабувистам», чтобы насолить Баррасу. И Карно улы- бался: пусть позлится! Он знал ведь, что перепуганный Баррас не всту- пится за секретаря. Баррас, кажется, даст арестовать даже свою Терезу, лишь бы обелить себя. Утром Гризель направился к гражданке Клеркс, у которой прежде жил Бабеф. Он знал, что Клеркс передает Бабефу письма. Он набросал записку: нельзя ли устроить сегодня заседание военных представителей совместно с помощниками? Гризель боится, что последние еще сомне- ваются в силе организации. Он приписал: «пост-скриптум»: «Я забыл но- мер дома на улице Папильон, где назначено собрание». Он попросил гражданку Клеркс тотчас же отнести записку Бабефу. Проследить, куда она идет, он не решился. Он поручил это одному из агентов: «Сейчас вый- дет женщина лет сорока-пятидесяти, она пойдет в сторону Гале-о-Бле. Следите за ней. Гризель от волнения указал Карно неверный час собрания. у Друэ. Теперь он снова напутал. Он поставил полицейского возле другого дома. Тот стоял и ждал — никакой женщины не было. Наконец, ему надоело стоять, и он ушел. Увидев, что дело не удалось, Гризель решил действо- вать напролом. Страх придал ему ‚храбрости. Он кинулся в квартиру Клерксов.

Page 62

ЗАГОВОР РАВНЫХ 61 — Ваша жена еще не вернулась? Вот беда!.. У меня срочное дело. Я бы сам пошел к гражданину Бабефу, но я забыл номер дома. Глупая история! Столько раз я бывал там, а вот никак не могу запомнить номера! Это у меня после лихорадки память ослабла... Клеркс его утешил: ` — Я сам не знаю номера. Только вы легко найдете и без номера. Как свернуть с улицы Вердоле, это вторая дверь — между большими во- ротами и подъездом... Гризель ушел. Через час он вернулся: ведь у него не было еще вто- рого номера — на улице Папильон. Он взял у гражданки Клеркс ответ. Бабеф предлагал Гризелю никаких расширенных собраний не устраивать. Зачем посвящать столько лиц в дела комитета!.. Эта часть письма, ко- нечно, мало интересовала Гризеля. Зато в «пост-скриптуме» Бабеф со- общал ему точный адрес гражданина Дюфура, на улице Палильон, у ко- торого назначено заседание. Победа! Гризель передает оба адреса генералу в штатском. Сам он спешит, не к гражданам-директорам, нет, к тетушке. Сегодня он пред- почитает луковый суп всем яствам Карно. Вдруг заговорщики окажут сопротивление? Вдруг за них вступится толпа? Кто знает!.. У тетушки спокойней. Когда выяснится, чья взяла, что же, тогда он покажется на свет божий. Арест Бабефа был возложен на главного инспектора полиции, гражданина Доссонвиля. Этот Доссонвиль известен был только тем, что за хорошую мзду тотчас же вычеркивал из списка эмигрантов любое имя и мастерски разгонял толпы безработных. Карно по указанию Гризеля нарусовал точный план квартиры, где скрывался Бябеф. Операция была тщательно обдумана. Надо арестовать «трибуна народа» незаметно: ведь улица Гранд-Трюандери находится возле главных Рынков. Это людный квартал. Бабефа там знают и любят. Его не выдадут. Карно надумал: сле- дует через агентов пустить слухи, будто бы накрыта большая шайка воров. Агенты принялись за работу. На Рынках, в окрестных кабачках, на улицах они стали плести самые невероятные истории: помните, огра- били влову Люсьен? А лавочку на улице Вердоле? Вот всё эти разбой- цики!.. Говорят, что это инсстранцы. Кажется, бельгийцы... Чорт их знает!.. Слава богу, что словили!.. Агенты поумнее произносили даже патриотические речи: — Хоть раз хватают разбойников! Кого они всегда арестовывают? Честных людей. Патриотов. Рабочих. А воришки на свободе, проходу от них нет. Пора взяться за ум-разум!.. Отряды пехоты и кавалерии прячутся в отдалении. Как будто все готово. Но гражданин Доссонвиль мечется по городу: он ищет не пушки. Он ищет понятых. Как-никак существуют законы. Полицию должно сс- провождать должностное лицо. Он бежит к гражданину Лефрансуа. Это мировой судья участка Брута. — Я прошу вас присутствовать при аресте.

Page 63

62 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ — Кого? | — Не все ли вам равно? Преступников. Анархистов. По приказу Директории. Гражданин Лефрансуа маленький человек. Он не заговорщик. Он и не Гризель. В возмущении, он отвечает: — Вы хотите, чтоб я способствовал аресту патриотов? Никогда! Лучше я тотчас же выйду в отставку. Спорить некогда. Доссонвиль мчится к другому судье — участка Контра-Сосиаль. — Арестовать патриотов? Простите. Я не могу. Я болен. У меня сердечные припадки. Дальше! Судья квартала Бон-Консей. — Вы обязаны меня сопровождать. Улица Гранд-Трюандери — в вашем участке. — Ни за что! Вы можете подать на меня жалобу. Уволить. Судить. Все, что вам вздумается. Но с вами я не пойду. Наконец, Доссонвиль нашел послушного человека. Правда, это не был судья. Эго был полицейский комиссар участка Брута. С ним разговор был короток: — Готовы? Одиннадцать часов утра. К дому Дюфура на улице Папильон под- ходят заговорщики. Полицейские прячутся в соседних дворах. Бабеф и Буонаротти не пошли на собрание. Бзбеф днем не выходит; его знают в лицо все полицейские. Бабеф заканчивает «обращение к победившему народу». Он ничего не слышит: Доссонвиль распорядился придержать лошадей на улице Вердоле, чтобы не дать времени заговорщикам уничто- жить бумаги. Он тихо крадется по лестнице. Ззонок. Дверь открывает хозяйка квартиры, гражданка Тиссо: — Муж дома? — Нет. Вышел. Доссонвиль быстро отталкивает женщину и бежит по коридору. Дверь налево. В. комнате: Бабеф, Буонаротти, писец Пилле. Бабеф пишет. Увидев полицейского, он встает, в руке его еще перо. Он дописал: «Народ, ты победил... Доссонвиль командует: — К окнам!.. Вы арестованы. В случае попытки сопротивляться или скрыть документы я прикажу стрелять. Бабеф, еще полный громких слов чвоззвания к народу», задумчиво говорит: — Чго же!.. значит не суждено... тираны победили... Потом он выходит из себя. Он кричит Доссонвилю: — Тебе не стыдно? Почему ты, как собака, повинуешься своим хо- зяевам? Доссонвиль отвечает гордо — ведь он окружен подчиненными: — Я повинуюсь законному правительству, и я прошу вас не вступать со мной в пререкания.

Page 64

ЗАГОВОР РАВНЫХ 63 Бумаги собраны. Их охраняют часовые. Но как вывести арестован- ных? Вдруг толпа узнает Бабефа. Улица запружена народом. Все здесь боготворят Бабефа. Никто, однако, не догадызается, что он находится в этом доме, что он арестован, что сейчас его повезут вот в той карете... Сыщики кричат: — Браво!.. Накрыли!.. Нашли. уйму денег!.. Рослые полицейские окружают Бабефа, подхватывают его и быстро кидают в карету. Обошлось. Никто не узнал «трибуна народа». Буонаротти пробует что-то крикнуть, но рев полицейских тотчас же покрывает его голос: — Воры! Бандиты! Вдову Люсьен кто прирезал? Народ поддакивает: — Смерть убийцам! Под надежным эскортом арестованных везут в тюрьму Аббэ. Вскоре к тюремным воротам подъезжают и другие кареты; это — заговор- щики, арестованные на улице Папильон: Друэ, Дартэ, Жермен, Дидье, Рикар. К вечеру все камеры переполнены. Карно написал обращение «К гражданам Франции»: «Раскрыт пре- ступный заговор. Бзабеф и его приспешники мечтали о всеобщем грабеже и о неслыханных злодеяниях». Гризель расстался с тетушкой и, больше не озираясь по сторонам, походкой триумфатора направился в Люксем- бургский дворец. Все граждане-директоры его поздравляют. Леревильер забыл о при- сущей ему обычно иронии: — Мы не знаем, как вас наградить за ваш геройский поступок? Гризель кокетничает. Он показывает на сердце: — Моя награда — здесь. Он объясняется в любви Карно: — Я верен вам, как плющ верен дубу. «Дуб» мигает крохотными глазками, ласково треплет он по плечу национального героя. И Гризель тает: он видит генеральский мундир, золото, преклоненные толпы, улыбки женщин, овации: он видит славу. А Париж? Париж молчит. Как всегда, блистают сотнями огней ко- фейни и бапы. Как всегда, бедняки говорят о хлебе, а франты — о новой моде: скоро вальс заменит все танцы, он куда приятней — кавалер при- жимаег даму прямо к себе... Стратегов увлекает победа Бонапарта при Лоди, политиков — вопрос о том, как отнесется «Совет пятиста» к аресту депутата Друэ. Спекулянты рады новому падению ассигнаций: луидор сегодня восемь тысяч двести, и женщины квартала Сан-Марсо разводят руками: хлеб сегодня тридцать пять франков фунт! Но арест Бабефа?.. Враги народа схватили Гракха, вождя санкюло- тов, проповедника равенства, заступника, друга, трибуна — ты слышишь, Париж?.. Париж молчит. Одни радуются, другие сжимают угрюмо кулаки: «Предатели!»... Однако на улицах тихо. Никто не кричит: «Освободите ка-

Page 65

64 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ шего Бабефа!». Никто. Вокруг тюрьмы Аббэ молчание, ночь, часовые, звезды. Париж обескровлен. Сколько можно требовать от одного поколе- ния? 14 июля, 30 августа, 31 мая, 12 жерминаля, 3 прериаля — все эти дни теперь зовут «историческими днями». Не слишком ли много их для семи календарных лет и для обыкновенной человеческой жизни? Париж, вступись! Они убьют Бабефа... Перекликаются часовые, и снова тищина. Париж мочить > Ярость, любовь. Молчание может о многом говорить, и Бабеф понимает его голос. Мрачно поглядывает сторож ка нового арестанта, который всю ночь бе- гает из угла в угол: чорт!.. Какой, однако, страшной может быть ясная майская ночь! Не о себе он думает: смерть? Что ж, он готов. Он давно го- тов к ней; в давнюю летнюю ночь, когда толпа ревела вокруг ржавого фо- наря, когда впервые говорила с Бабефом революция, — он тогда уже по- нял, какой конец готовит ему судьба. В дни гражданских бурь только святые или трусы умираю? на своих кроватях. Революция — это зна- чит — смерть. Нет, его страшит не смерть Бэбефа, которого звали «Фран- суа», потом «Камилл», потом «Гракх», которому тридцать пять лет, у ко- торого жена, дети, голубые глаза, шрам на правой щеке, который помнит отца-майора, лес возле Руа, книги Руссо и поцелуй Гризеля. Человек умрет. Другое его пугает: смерть революции. Париж молчит. Директория снова уничтожит сотни патриотов. Что же дальше?.. Аристократия, Людовик ХУПТН, австрийцы, Питт, убийцы из Кобленца, что на Рейне, или из Кобленйа, что на НПарижских бульварах. Неужели эти пять слепцов не видят, куда они ведут страну? К ногам монарха — вот куда! Если «равные» погйбнут, с ними погибнут не только мечты о всеобщем благоденствии, грудь -исписанной бумаги и столько-то благородных сердец, нет, с ними погибнет революция. Кто же ее хочет убить? Шуаны? Иностранцы? Нет, Баррас, Карно, Рейбель — всё бывшие якобинцы, враг церкви Леревильер, монтаньяр Летурнер, пять голосовавших за смерть Капета, пять своих. Может быть, среди пяти имеется один слепец, но не предатель. Долг Бабефа открыть ему глаза. Пусть знает, кого они хотят убить. — Бумагу и перо! Скорее!.. Гракх Бабеф пишет: «Граждаке-директоры, иль вы считаете недо- стойным для себя говорить со мною, как держава с державой? Вы теперь увидали, что я окружен доверием многих. Вы должны были содрог- нуться»... Бабеф вздрагивает: вдруг эти несчастные подумают, что я хочу оправдаться, что я боюсь их мести? Он пишет: «Я никогда не стану отрицать причастия к заговору: я считаю этот заговор священным. Вы можете меня приговорить к ссылке или к смерти; это будет торжеством преступления над гражданской доброде-

Page 66

ЗАГОВОР РАВНЫХ 65 телью. Хотите ли вы моей смертью воздвигнуть еще один алтарь, рядом с прославлекнными жертвами — с Робеспьером и с Гужоном?.. Опомнитесь! Если вы уничтожите патриотов, вы останетесь одни перед роялистами. Еще не поздно!.. Не думайте, что я забочусь о себе. Смерть для меня — путь к бес- смертию. Стойко и благоговейно я взойду на эшафот. Но не это спасет Республику. | _ У патриотов, у всего народа сердце изранено. Хотите ль вы нанести еще один удар?..» Бабеф долго пишет. Он что-то доказывает, уговаривает, грозит, обещает прощение этим. пятерым безумцам, если они вдруг станут истин- ными патриотами. Письмо его похоже -ка бред. Эго суд победителя, а не прошение арестанта. Он, как всегда, чрезмерно дальнозорок. Он видит гибель Республики, разочарование народа, власть военщины, победу мстительных и мелких роялистов. Но он сейчас не видит ни предатель- ства Барраса, ни тупой самоуверенности Карно, ни мелкой подлости Рей- беля. Он говорит о спасении Республики этим людям, которые, не краснея, шлют в Кайену своих вчерашних приятелей только за то, что те не захо- тели или не успели во-время их предать. ' | Да, серную кислоту, чтобы обливать солдат, придумал не Бабеф. Наивное, если угодно, смешное обращение к Директории написано Бяабе- фом. Этот человек был не политиканом из кофеен, даже не «трибуном». Он был апостолом. ТЯ На первом же допросе Бабеф показал: «Убедившись в том, что суще- ствует гнет, я делал все возможное для ниспровержения правительства. Для этого я объединился со всеми демократами. Не мой долг их перечи- слять». Следователь: — Какими средствами вы хотели достичь вашей цели? — Все средства законны против тиранов. Не вам я должен давать отчет. . Париж попрежнему молчал. Правда, вокруг тюрьмы Аббэ весь день толпились патриоты. Они негодовали. Но в их руках не было ни ружей, _ки хотя бы булыжников. Они испугаяно шарахались, когда показывался взвод драгун. По приказу Директории главные заговорщики, кроме Друэ, были переведены в тюрьму Тампль. Там их посадили в отдельные камеры и усилили охрану, чтоб оки не сообщались ни с «равными», оставшимися на свободе, ни друг с друтом. - Арест Друэ немало смущал правительство. Правда, «Совет пятиста», перепуганный посланием Директории, тотчас же выдал депутата; все же у Друэ было много друзей не только среди рабочих Сан-Марсо, но и среди высшей администрации Республики. С Бабефом директоров ничего не связывало. Когда на заседании Директории Карно огласил его письмо, Баррас расхохотался: 8 Красная Новь № 12

Page 67

66 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ — Сумасшедший!.. И трус... Он говорит, что готов умереть, а на самом деле он дрожит за свою шкуру. Бабефа можно оскорблять, можно чернить его имя и идеи, чтобы по- казать «умеренным»: вот от кого мы вас спасли!.. Кто стоит за Бабефа? Беднота Парижа. Но Директория учла молчание народа: ока поняла, что кровь, пафос, речи, тюрьмы, голод опустошили душу революции. Раз так —— с Бабефом нечего церемониться. Другое дело — Друэ. У этого человека —- мыслей немного. Когда он должен был выступить в «Совете пятиста», Бабеф написал ему речь. Но Друэ ее прочел. У Друэ громкий голос. У него и громкое имя. Он свя- зан с Баррасом. Ко всему он отчаянный человек. Если его прижать к стен- ке, он будет, разумеется, защищаться. Он знает многое о повседневной жизни Люксембурга: интриги, взятки, предательства. На воле Друэ теперь безвреден. Что он без Бабефа? — Парадный мундир в сундуке. Но на суде Друэ опасней всех. Те просто санкюлоты, это — депутат, герой, узник Шпильберга, общий любимец. Лучше бы Друэ убрать!.. Дело шло своим порядком. Перед Директорией встал вопрос о суде. Только не в Париже!.. Здесь Друэ помог. Он — депутат, следовательно, дело подсудно Верховному суду Республики, который должен заседать на известном расстоянии от резиденции правительства. Директоры заня- лись географией: Бурже? Вандома? Амьен? Даже в выборе города им трудно было сговориться. Наконец, они остановились на Вандоме: город тихий, большие казармы, в которых можно разместить несколько полков. Притом в Вандоме мало патриотов. | Но что же будет с Доузэ?.. Правда, Летурнер твердил одно: «Расстре- лять). Министр полиции Кошон, который теперь окончательно договорился с роялистами, хотел раздуть дело. Следует воспользоваться случаем и припутать к заговору всех бывших якобинцев, в первую очередь Тальена и Фрерона. «Герой прериаля» Тальен и вождь «золотой молодежи» Фрерон для роялистов оставались «якобинцами». Здесь-то Баррас не вытерпел: Тальена? За что? За прошлое? Но ведь так они завтра потребуют суда и над Баррасом! Это снова происки Карно! Пусть судят «равных» — чорт с ними! Виконт Баррас не анархист. Но нечего припутывать Тальена... Друэ ошибся. Его не мешает пожурить. Но судить его нельзя; ведь это цепь: вслед за Друэ—Тальен, вслед за Тальеном — Баррас, Рейбель, Фуше... Заседание Директории. Вбегает Кошон: — Несчастье! Друэ убежал. Летурнер рычит: — Расследовать! Здесь, наверное, нечисто. Как можно убежать из тюрьмы? Почему его не содержали в Тампле? ^ Баррас молчит. Он привык к выходкам Летурнера: грубиян... Кошон не может успокоиться: — Я тоже убежден, что здесь — заговор. Сторож его видел в шесть. А в половине восьмого — камера пуста. Он никак не мог за это время пе-

Page 68

ЗАГОВОР РАВНЫХ 67 репилить решетку. Потом спуститься тоже немыслимо. Это сорок пять футов... " Баррас, наконец, вмешивается: — Я не понимаю вашего волнения, гражданин министр. Друэ пы- гался убежать из австрийского каземата. Меня не удивляет, что он убе- жал из Аббэ. Эго храбрый человек. Так или иначе, нам это на руку: про- цесс Бабефа без Друэ пройдет куда спокойней. Может быть, Карно в душе и не был согласен с Баррасом, но ему” оставалось только примириться: Друэ на свободе. Весь Париж смеялся: разыграно по. нотам! Когда Друэ спокойно вышел из тюремных ворот, его остановил патруль: — Не видали ли вы арестанта, который удирал, что было мочи?” — Нет. Впрочем, это не в моих принципах задерживать спасаю- щихся... Для вида Друэ искали. Его, конечно, не нашли: Баррас ведь был, как-никак, директором, и в Люксембургский дворец агенты Кошона не заглядывали. Убежать из тюрем Республики без помощи свыше было трудно. «Равные», оставшиеся на свободе, пытались устроить побег Бабефа и его товарищей. Они подговорили стражу, но один из часовых выдал всех. Потянулись долгие месяцы ожидания, бездействия, одиночества. Бабефу удалось установить переписку с женой и с Лепелетье. Он знал, как встретил Париж арест «равных», клевету газет, послания Директории. Впервые он узнал новое чувство — отчаяние. Вокруг Бабефа образовалась пустота. Демократы-журналисты, еще недавно поддерживавшие «Пан- теон», теперь старались доказать в своих газетах, что Бабеф шпион. Луве писал: «Эго агент роялистов, как Марат и Геберт». Реаль; «Баябеф — наем- ник иностранных дворов». Дюбуа: «Бабеф получил из Лондона несколько тысяч гиней. Напрасно, Питт, ты соришь деньгами!»... Так писали о Бз- бефе не роялисты, даже не сторонники Карно, но демократы. Имена не- которых заговорщиков остались неизвестными Гризелю. Они уцелели. Но они молчали. За честь Бабефа не вступился никто. Бабеф мечтал о всеобщем благоденствии. Бабеф верил в добрую при- роду человека. Теперь он видит только низость, трусость, клевету врагов, молчание друзей. Он полон отчаянья, такого же сильного и стремитель- ного, как недавняя его вера. Он отвертывается, когда тюремщик приносит миску с супом: он не может глядеть на людей. Он даже не думает о своей жене и детях. А там за стеной — горе, слезы. Стойко сносила жена Бз- бефа все мытарства. Теперь и она пала духом. ЕЙ не только нечем кормить детей, ей незачем теперь жить; ее мужа арестовали, и все говорят, что на этот раз ему отрежут голову. Она пишет Бабефу: «Я не могу так жить. Я хочу умереть». Ответ Бабефа жесток и страшен. Надо знать, как привязан этот че- ловек к своей семье, как неизменно заботился он о здоровьи жены, о вос- питании детей, сидя в тюрьме или в добровольном заточении, чтобы понять

Page 69

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ 68 ужас коротких строк: «Любовь к отечеству заглушает во мне все другие чувства. Я с тобой всегда откровенен, я тебе говорю прямо, мы, якобинцы, мы бешеные, мы вовсе не нежны, нет, напротив, мы дьявольски черствы. Ты говоришь, что ты решила умереть? Что же я могу тебе ответить? Умри, если ты этого хочешь»... Проходит вспышка. Бабеф жадно ищет в других стойкости, в себе нежности. Рядом с ним сидит Буонаротти. Они разлучены. Они не ви- дятся. У Буонаротти тоже осталась на воле жена. Ее зовут Терезой. Она молода, неопытна, одинока. Буонаротти не только красив лицом и строен телом: все в нем гармонично. Он не знает отрешенности, наготы, неистов- ства Бабефа. Он предан равенству. Спокойно он думает о смерти. Но гражданские страсти не убили в нем другой любви. Образ Терезы не по- кидает его камеры. На клочках белья он пишет нежные послания: «До- рогой предмет моей любви! Твое горе причиняет мне столько мучений! Будь стойкой, как я. Моя любовь к тебе никогда не была так горяча. Бедная моя Тереза! Я плачу, думая о тебе. Если б я мог достать твой пор- трет!.. Тирания хочет меня уничтожить, но верь мне — я не падаю духом. Увы! Прощай! Мы страдаем за истину и за справедливости». Читая эти полустертые каракули, вшитые в штаны или в жилет, Тереза плачет, плача, она улыбается: такой любовью женщина вправе гор- диться. , | Время идет. Вот уж мессидор. Душное лето вползло в камеры. Бз- беф теперь спокоен. Это — спокойствие отчаяния. Он пишет своему другу Лепелетье: «Не пугайся, увидев эти строки, написанные моей рукой. От меня все бегут... Но совесть говорит мне, что я чист»... Он пишет и думает: кто знает, может быть, и Лепелетье предаст меня? Нет, Лепелетье честен, прям душой! Он пишет: «Когда зароют в землю мое тело, что от меня останется, кроме множества проектов, заме- ток, планов?.. Настанет время, люди снова начнут обдумывать, как бы утвердить благоденствие человечества, тогда ты сможешь разобраться в этих клочках бумаги и представить всем последователям равенства мои мысли, которые развращенные умы теперь называют «праздными снами». Он говорит о предательстве демократов, о клевете, о том, что никто его не хочет понять. Он поручает другу Лепелетье жену и детей. Старший сын хочет быть рабочим, печатником. Бабеф просит Лепелетье помочь ему в этом. Младший? Он еще слишком мал, чтобы гадать... Пусть оба будут честными рабочими(.. Для себя Бабеф просит только одного: его должны скоро увезти в Вандому. Нельзя ли помочь жене и детям следовать за ним? Он хочет, чтоб они были рядом до последней минуты... Здесь Бабеф кладет перо. Он‘долго ходит по камере, опустив голову. На него никто не смотрит: ни тюремщики, ни история. Бябеф, Франсуа, добрый Франсуа, может теперь спокойно плакать... Поздно ночью он приписывает: «Мои мысли были с ними до послед- него предела, до небытия»... И черное душное небытие входит в окно, в

Page 70

ЗАГОВОР РАВНЫХ 69 глаза, в душу. Может быть, погасла незаправленная лампа? Или арестант Бабеф, измучившись ходьбой, уснул?.. Наконец, настал день отъезда. Арестованных посадили в клетки, специально для этого приготовленные. Года три тому назад в Париже все только и говорили, что о зверстве австрийцев; они, мол, посадили депута- та Друэ в клетку. Эго было выдумкой революционных кумушек. То, что приписывали австрийским тиранам, осуществило правительство Респу- блики. Подсудимых выставили, как диких зверей, на посмешище толпы. Рабочие, глядя на Бабефа в клетке, ругались, отвертывались или же кричали с угрюмой лаской: «Гракх, не унывай\... А чернь «Пале- Эгалитэ»: спекулянты, журналисты, еще вчера требовавшие казни всех аристократов, новые богачи, франтихи, молодые люди, скрывающиеся от военных наборов, эта разряженная и .надушенная чернь улюлюкала: «Смерть грабителям! Смерть террористам!». Сзади шли женщины и дети: Тереза Буонаротти — аристократка и Мария Бэбеф — прислуга, взявшись за руки, сближенные одним огром- ным горем. Они шли три дня. Когда падала ночь, они плакали: они были женщинами. Днем они улыбались: ведь на них глядели те, из клеток. Они были не только женщинами. Гренельский поход. После ареста вождей патриоты растерялись. У них больше не было ни организации, ни пафоса. Одик говорил другому: «Нельзя сидеть, сложа руки! надо выступить... Другой охотно соглашался, однако оба продолжали ругать Барраса в какой-нибудь кофейной, окруженные аген- тами Кошона. Конечно, раскрытие заговора не могло уничтожить недовольства народа. Попрежнему рабочие толпились вечерами на мостах. Они кри- чали: — Робеспьер или король!.. Нам все равно кто, лишь бы было, что жрать!.. Попрежнему Париж казался вулканом. О том, что этот дымящий вулкан потухает, догадывались немногие. Директория теперь заигрывала с роялистами, как она заигрывала после вандемьера с патриотами. Торговались о высоких принципах и о доходных местах. Новых покупателей зазывал Карно: он назначал роя- листов администраторами, комиссарами, судьями. Эмигранты перестали скрываться. Они открыто показывались в парижских салонах. Церковь снова предпочла мученичеству и катакомбам угрозы: перед пасхой тор- говцы Парижа получили анонимные записочки: «Если вы не закроете ва- шей лавки в праздник, вы будете причислены к якобинцам». Все влиятель- ные газеты были в руках противников Республики. Если роялисты не пытались захватить власть, то только потому, что и они были охвачены общей апатией.

Page 71

70 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ Прочитав письмо Бабефа, директоры расхохотались. Теперь те же слова ‘повторял не анархист, но генерал Гош: «Раскройте глаза! Друзья вас покинули. Надо сласать Республику. Почему говорят о террористах? Где они? Я вижу повсюду врагов — шуаное». На улицах Парижа начали появляться белые флаги. Директория ответила пышным празднованием годовщины девятого термидора. Горбун Леревильер особенно любил пом- пезные шествия, гирлянды, колесницы, фейерверк. С восторгом надел он парадную шляпу. Народу собралось немного. Когда граждане-директоры крикнули: «Да здравствует Республика!», их никто не поддержал. Ведь друзья Республики ненавидели Директорию, а враги предпочитали иные, более откровенные лозунги. Полиция, разумеется, работала. Перед роялистами она пасорала: у роялистов были деньги и связи. Зато арестовывали крупных преступни- ков: так, например, в тюрьму была доставлена бывшая кухарка бывшего графа Шалябра, у которой нашли на груди портрет злодея Марата. Не все бывшие кухарки или бывшие дворники продолжали чтить память «друга народа». Иные вышли в люди. Эги презирали свое прошлое. Они хорошо зарабатывали. Гражданин Пио в течение одного года постав- ками и спекуляцией нажил: два дома в Париже, сто десятин земли в Кугб- вуа, дом в Пасси за семь миллионов ассигнациями, наконец, два коло- ниальных магазина, один в Марсели, другой в Бордо. Таких Пио было немало. Они поддерживали Директорию против санкюлотов и против эми- грантов. Сытый Париж продолжал наслаждаться жизнью: танцами и спортом. Число публичных балов дошло до тысячи восьмисот. Теперь эта страсть захватила и рабочих. В накуренных подвалах Сан-Антуана вместо яко- бинских речей раздавались звуки лансье. На состязания атлетов, на бега, на кельтские игры собирались десятки тысяч зрителей: жить, бегать, прыгать, кружиться, не думать, не думать ни о чем!.. «Маленький Кобленц» был взволнован новой модой: Тереза Тальен объявила рубашку глупым предрассудком. Рубашка только скрывает античную прелесть тела. Ее примеру тотчас же последовали все модницы. «Бесштанников» сменили «безрубашницы». Только кольца, браслеты, ожерелья, запястья выдавали теперь общественное положение подруги виконта Барраса. Увидев ее как-то, гражданин Талейран почтительно вздохнул: «Нельзя быть богаче раздетой»... Появилось множество новых выездов, и пешеходы жаловались: опасно переходить улицу — задавят. Напротив входа в Люксембургский дворец часто собирались кучки зевак. Они смотрели на рысаков, на ка- реты, на разодетых кавалеров и на раздетых дам: это съезжались пригла- шенные — сегодня бал у виконта Баргаса. Среди зевак были и те, что еще недавно здоровались запросто с якобинцем Базррасом. Теперь у них не было ки службы, ни хлеба. Они ворчали. Их было куда больше, нежели приглашенных, и в Париже куда больше было голодающих, нежели тан- цующих; но голод нем, а у музыкантов — барабаны и трубы.

Page 72

ЗАГОВОР РАВНЫХ 71 Патриоты продолжают толковать: «Надо бы выступить№... Они ждут, кажется, чуда. Они напуганы и мрачны. Но вот вам чудо!.. Разве не чудом следует назвать важную новость, которую один патриот передает другому: — «Гренельский лагерь за нас. Солдаты и офицеры все только ждут, чтобы мы пришли к ним брататься. Они нас примут с распростертыми объятиями. Они свергнут Директорию. Мы должны пойти в лагерь!. Агенты полиции, разумеется, поддакивают: «Вот это идея!»... Кто знает, может быть, и «чудо» родилось в кабинете министра полиции граж- данина Кошона?.. Директория тотчас же узнала о новом плане патриотов. Карно обра- довался: «Необходимо нанести решительный удар анархии». Он мало го- ворил на заседаниях «пятерки». Он предпочитал беседы с гражданином Кошоном глаз на глаз. Что же делал Баррас? Как всегда, он юлил, увер- тывался, колебался. Карно он говорил: «Да, необходимо раздавить»... В душе он боялся нового успеха Директории. Так ведь Карно завтра ста- нет диктатором... Среди патриотов не было теперь ни Бабефа, ни Буонаротти, ни Жер- мена. В кофейнях обсуждались списки революционного правительства. Они были наивны и нелепы: рядом с Бабефом — столько раз клеветав- ший на него Тальен, рядом с безупречным Жерменом—продажный Фрерон. Вот эти списки и смущали Барраса. После раскрытия «заговора равных» он увидел, что на «бабувистов» ему надеяться нечего. «Равные» готовили ему не высокий пост, но пулю. На одном из листков, найденных у Бабефа, значилось: «Убить пятерку». Теперь, однако, Бабеф сидел в тюрьме. Патриотами руководили другие люди. Тальен и Фрерон — старые друзья Барраса. С ними легче сговориться, нежели с тупоголовым Карно... Баррас заранее себя выгораживал: «Надо раздавить». Но тихонько через своего приятеля, мастера сентябрьских убийств, испытанного про- вокатора Меге, он подзадоривал патриотов. Он даже передал им двадцать четыре тысячи франков «на угощение солдат». Здесь его хитрость пере- ходила в глупость. Предстояла борьба. Что же, он поддерживал и тех, и других... Кошон также передавал патриотам деньги через провокаторов, но он по крайней мере не колебался. Особенно отличался его агент, некто Романвиль, который бегал по Парижу без устали: — Идемте брататься с гренельцами! Они нас ждут. Патриоты не сомневались в искренности этих призывов. Они знали, что в Гренельском лагере стоит батальон драгун, составленный из бывших солдат «Полицейского легиона». «Полицейский легион» издавна славился якобинским духом. На него в свое время надеялись «равные». Директории удалось легион расформировать, но солдаты остались солдатами. Они громко роптали: «Черти! Не платят жалованья»... В окрестных кабачках «Золотое солнце» или «Сельская кофейня» не раз они говорили рабочим: «Скоро мы им покажем»... Они громко вздыхали о тех временах, когда Ро-

Page 73

72 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ беспьер держал проклятых аристократов в страхе. Кто же поможет патрио- там, кроме этих храбрых драгун?.. В Париже тихо. Спектакли уже кончились. Патрули останавливают редких прохожих. Зато шумно в предместьи Гренель. Сегодня патриоты тут. У них нет ни ружей, ни сабель. Они пришли брататься с солдатами. Они хотят спасти революцию песнями. Вот-вот солдаты подхватят при- пев: «К оружью, граждане!»... И тогда — победа. Тих лагерь. Солдаты уже спят. Только кой-где полуночники режутся в карты или же рассказы- вают непотребные истории о вожирарских девках: «Ну и фокусницы№... Толпа вокруг лагеря растет. Сколько здесь патриотов? Одни говорят — триста, другие — пятьсот, третьи — тысяча. Вдруг толпа расступается. Крики: «Блаво», «Да здоавствует отец революции», «Веди нас против тираноЕ». Эго — депутат Дэуэ; он верхом, его окружают друзья. Песни становятся громче, лица веселее: «Друэ с нами !›. Патриоты хотят подойти к палаткам, где стоит Гарский батальон, там у них много верных друзей. Ночь темна, осенняя ночь. Где здесь опознать: свои или враги? — Эа, братья!.. Гражданин Кошон обо всем позаботился. Он приказал в последнюю минуту увести Гарский батальон, а на его место поставить другую часть. Патриоты поют, зовут: — Идите с нами!.. Они перед палаткой эскадронного командира Мало. Голоса: — Доагуны 21-го... — Да здравствуют драгуны!' Долой тиранов! — Гражданин Мало — патриот. Он не пойдет против народа... Мало показывается. Он машет саблей. Вслед за ним выбегают дра- гуны. Они вскочили прямо с постелей. Некоторые в рубашках. Давка. А патриоты все поют — что же им еще делать?.. Мало, видимо, коле- блется, несмотря на все полученные инструкции. Он опускает саблю и спрашивает: — Оружья нет?.. Тогда один из полицейских стреляет. Пуля пролетает над головой Мало. «Нападение! Мало командует: 7 — На седла! Руби! Темна ночь. Куда бежать?.. Патриоты больше не поют: они падают один за другим под ударами сабель. Лошади давят раненых. Крики. Несколько одиноких отчаянных выстрелов... В последний раз вопль: «Братья, опомнитесь!» и пронзительное ржанье лошадей. Те, что не успели подойти к лагерю, видели, как по пустым улицам проскакал Дэуэ. Эта ночь была его последней ставкой: «Если не побе- дим, уеду в Индию»... Друэ не хотел умирать, но он и не мог жить спо- койкой, будничной жизнью. Он мчался прямо от Гренельского лагеря за границу, в Геную, в Индию — куда угодно, только дальше от этого Ца- рижа, хоть к чорту на рога|..

Page 74

ЗАГОВОР РАВНЫХ 73 А солдаты продолжали рубить, колоть, добивать безоружных патрио- тов. Генерал в отставке, якобинец Жавог, пытался организовать сопроти- вление, но перепуганные патриоты теперь бежали, не слушая ничьих при- зывов. Другой генерал, Лей, проник в казармы инвалидов, где стояли гренадеры: «Выходите на помощь народу». Солдаты мялись: «Конечно... да, только ничего из этого не выйдет»... Тогда бойкий сержант, давно меч- тавший об офицерском чине, подошел к генералу Лей: — Идем-ка со мной!.. Куда?.. Увидишь куда... Там разберут... Еще иные отбивались, кричали, уговаривали. На набережной Воль- тер, надвинув низко шляпу, чтобы никто не мог его узнать, стоял некий гражданин, выжидая, чем кончится Гренельский поход. Он был осторо- жен, он не хотел рисковать собой. Остановит его здесь патруль, он спо- койно скажет: «Гуляю». Около часа ночи, когда солдаты уже заканчивали работу, к нему прибежал, весь запыхавшись, какой-то паренек: «Ничего не вышло... разогнали»... Осторожный гражданин пожал плечами: «Бол- ваны! трусы!» и быстро направился по направлению к своему дому. Эго был не кто иной, как Фрерон, оставленный всеми —и роялистами, и патрио- тами, Фрерон, который еще недавно водил за собою банды нарядных по- громщиков. Теперь он мечтал о победе якобинцев: его не выбрали в «Со- вет пятиста», у него не было ни хорошего места, ни денег, ни привер- женцев. Фрерон, конечно, спокойно дошел до дому; тем временем агенты Кошона устроили охоту на анархистов. Их ловили в домах, на улицах, ка пригородных дорогах. Уж светало: к сыщикам присоединились добро- вольцы — роялисты или просто буржуа, перепуганные воззваниями ‹равных»: «Бабеф ведь хотел всех ограбить\!»... Генерал Жавог успел добраться до Монружа. Он зашел в малень- кий кабачек, чтобы передохнуть. Там его и накрыли. На нем нашли трех- цветный шарф депутата Конвента. Он гордо ответил: — Это все мое добро, все, что осталось у меня от революции. Жавога обыскали; обнаружив в его кармане перочинный нож, полицейские записали: «Гражданин Жавог схвачен с оружьем в руках». Они выполняли приказ Кошона. Полицейские арестовали «бабувиста» Бертрана, депутатов Конвента Кюссэ и Гюгэ, много рабочих из Сан-Антуана и Сан-Марсо. Всего были арестованы сто тридцать два человека. Провокатор Мегэ, конечно, удрал. Некоторые видели, как он переплыл Сену. Многие пытались спастись вплавь, удалось это только Мегэ. Может быть, он был хорошим пловцом... Во всяком случае он был приятелем Барраса. Накануне вечером Кошон доложил гражданам-директорам, что ожидаются небольшие беспорядки. Войска настроены прекрасно, и пра- вительству ничто не угрожает. Рейбель облегченно вздохнул: — Ну, раз все благополучно, я еду в Аркейль... Рейбель предпочитал дачную идиллию государственным заботам. Ларевильер лег преспокойно спать. Он был разбужен под утро необычным

Page 75

. 74 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ шумом. Он выбежал полуодетый с саблей в руке. Во дворе увидел он сол- дат, а среди них Карно и Летурнера. Леревильер обиделся: — Почему же меня не разбудили прежде?.. Карно стал его успокаивать: «Мы люди военные»... Он, конечно, не признался Леревильеру, что наклонный к филосо- фии горбун только помешал бы ему руководить этой анекдотической бит- вой, где целые эскадроны были брошены против толпы безоружных пат- риотов. — Теперь опасность миновала. — А Баррас? — К Баррасу стучались. Никто не ответил. Баррас показался только после обеда, когда арестованных уже гнали по улицам Парижа к тюрьме Тампль. Леревильер удивленно спрашивает: — Почему вы не вышли ночью, когда к вам стучались?.. Глупый вопрос — Баррас не такой человек, чтобы показываться в середине представления... Он, простодушно улыбаясь, отвечает: — Я, наверное, крепко спал. У меня вообще хороший сон... Он не добавляет, что хороший сон присущ всем людям, у которых совесть чиста. Трупы уж отвезены в мертвецкую. Арестованные шагают по бульварам, и дамы, те, что без рубашек, пресловутые красавицы Дирек- тории, кричат: — Смерть кровожадным собакам!.. Рейбель вернулся свеженький из Аркейля, `Баррас, выспавшись, был готов к работе, Карно и Летурнер тоже успели отдохнуть после ночных трудов. Началось заседание Директории. — Уничтожить!.. У Жавога нашли нож, у одного рабочего —топор, двум другим успели во-время подбросить ружья. О чем тут спорить!.. Директория постано- вила предать всех арестованных военному суду, как захваченных с ору- жьем в руках. Кроме того она обратилась к гражданам с очередным посланием: «Мятеж анархистов подавлен, благодаря героизму рес- публиканских войск». Известно, что военный суд — суд скорый. Директория торопилась. Возле моста Неф рабочие кидали камнями в полицию. Тюрьма Тампль была окружена толпою граждан, ругавших во-всю «пятерку». Суд приговорил двадцать шесть человек к расстрелу; большинство были рабочие: сапожники, шорники, шапочники, читатели «Трибуна народа», потрясенные проповедью равенства. Гракх Бабеф был далеко отсюда, в Вандоме. Но тень его присутствовала в Тампле, когда друг перед другом встали военные в чересчур новых мундирах, оплот порядка, скорые судьи и рядом, за решеткой, последние санкюлоты. Один из осужденных, сапожник Бонбон, крикнув «Да здравствует равенство!», бросился из окна башни. Приговор, однако, остается приго- вором: труп Бонбона повезли на место казни — расстреливать. Толца роптала:

Page 76

ЗАГОВОР РАВНЫХ 75 — Это все бедные люди! почему их убивают?.. Кто-то крикнул: — Эго не суд, а бойня!.. Я знаю одного из осужденных, он честный гражданин... Стоявший рядом гусар тотчас же разрубил смельчаку череп. Некоторых осужденных везли связанными на телегах. Они лежали и пели: «К оружью, граждане»... Кого они звали: зрителей, вандомских узников, мертвецов?.. Некоторых гнали пешком. УКивописец Ганья шел, среди других заключенных, по Итальянскому бульвару. Здесь не было ни одной пары сострадательных глаз. Только молодая женщина, которая шла рядом, не спускала глаз с Ганья. Это была его жена. Когда осужден- ные дошли до «Итальянского театра», Ганья, оттолкнув солдата, бросился бежать. Он вбегает в дом. Лестница. Коридор. Кажется, спасен! Здесь мастерская седельщика, его брата. Но солдаты нахадят беглеца. Они бьют его шашками, окровавленного кидают на телегу. Жена все видит. Жена идет рядом. На телеге ком мяса, лохмотья в крови, но оттуда раз- дается человеческий голос. Напрягая все силы, полумертвый Ганья поет: «Нет, лучше умереть, чем быть рабами»... Со страхом прислушиваются к пенью завсегдатаи «Маленького Кобленцг». — Вы слышите?.. Все-таки эти разбойники не трусы. Они умеют умирать. Кажется, чего бояться: ведут людей на казнь. Париж спокоен. Партия порядка торжествует. Но дамы отворачиваются: — Вы видели, какие у ких страшные глаза? Это восстали из гроба все приверженцы проклятого Робеспьера... Нечего скрывать: они боятся — ведь эти люди еще умеют умирать. А новый Париж умеет только жить, жить жадно и подло, жить во что бы то ни стало. Из всех осужденных толпа хорошо знает одного — бывшего гене- рала Жавога. Это не рабочий, уверовавший в святое равенство. Это быв- ший член Конвента, вместе с Кутоном усмирявший мятежный Лион и Бурж. Он приказывал крестьянам в неделю собрать хлеб, смолоть зерно и представить муку для санкюлотов. Крестьяне говорили: «Жавог при- казал», и мука бывала сдана к сроку. Оя отдал приказ о разрушении зам- ков близ Макона: «Раздайте камни санкюлотам и помогите им выстроить простые дома». В Сан-Этьене он объявил: — «Налог на богачей: у кого миллион, вносит восемьсот тысяч; у кого сто тысяч, вносит двадцате». Жавог остался верен идеям и нравам тех времен. Он не грабил, как дру- гие. Все его богатство действительно состояло из трехцветного шарфа. Он хотел вернуться к себе в Монбризон, но отец его, старый нотариус, умолял сына остаться в Париже: «Здесь тебя тотчас же убьют». Кутон погиб десятого термидора. Жавог уцелел, Вот он идет на смерть. Он ступает бодро, он поет. Он проходит перед толпой, как па- мять о 93-м. Может быть, и он вспоминает прошлое: в Лионе революцион*

Page 77

76 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ ный комитет однажды присудил к гильотинированию шестьдесят чело- век — среди них были не только аристократы, но и жирондисты, и слу- чайно взятые — по доносам. Эги люди, выслушав приговор, запели: «Умереть за отечество — нет удела завидней»... И вот теперь бывший член Конвента, генерал Жавог, поет ту же песнь: «Нет удела завидней»... Осужденных привели к Гренельскому лагерю. Взводом командовал офицер Лилле. В последнюю минуту он никак не мог выговорить: «Пли». Он отвернулся, и тогда толпа увидала перекошенное ужасом лицо. Гренельский поход был закончен. В театре Фейдо нарядная публика усиленно аплодировала, когда одна из актрис сказала (что и значилось в ее ролу.): «На этот раз мы спасены». Следует только добавить, что побе- дители работали в поте лица: ближайшее заседание Директории было посвящено вопросу, какому наказанию подвергнуть офицера Лилле, который проявил при исполнении своих обязанностей недопустимое колебание. Черные и белые шары. Вандома — тихий городок, известный только старым собором и жа- реной колбасой. К началу суда он был неузнаваем. Повсюду палатки солдат, ржание коней, патрули, костры, склады оружья. Говорили, будто процеес продлится чуть ли не полгода. По окрестным дорогам тянулись возы с поклажей: аристократы, а также граждане поосторож- ней, оставляли город. Кто знает, чем дело кончится? Ведь у Бабефа не- мало приверженцев... Город был оцеплен; вЪезд запрещен. Аэестантов разместили в бывшем аббатстве Трините, часовню приспособили для засе- даний ВерхоЕеного суда. Окна камер помимо решеток были наглухо забиты деревянными щитами. Бессменно полтораста солдат караулили возле аб- батства. Комендант приказал поставить шесть пушек жжерлами на шесть окон: при попытке бунта — орудийный залп. Из камер доносилось только пенье. Арестанты пели хорошо, и ван- домские. патриоты (как-никак были патриоты и в Вандоме), собираясь на соседних холмах, слушали «песню марсельцее». Патриоты в умилении аплодировали. . Суду предали шестьдесят пять граждан, из них восемнадцать заочно. Здесь.были и вожди «равных», и рядовые заговорщики, и люди, вовсе непричастные к делу, схваченные по оговору. На предварительном след- ствии Бзбеф и его ближайшие ‘друзья держались гордо. Не думая отри- цать своего учаетия в заговоре, они отвечали: «Мы не арестованные, мы военнопленные». - | В Вандоме все подсудимые впервые встретились. Как выработать общий план защиты?.. Судили их на основании слов Гризеля, подкре+ пленных кипой бумаг. Патриоты, менее скомпрометированные, угова- ривали вождей: «Отрицайте наличность заговора. Среди присяжных, наверное, имеются республиканцы. Тогда им легче будет оправдать, если ‘не вас, то насу... Бабеф долго колебался; прирожденная гордость

Page 78

ЗАГОВОР РАВНЫХ 77 и человеческая чувствительность боролись в нем. О себе он не думал: его ответы на следствии достаточно ясны. Дартэ был против замалчи- вания: «Кровь патриотов только разожжет огонь в сердцах народа». Бабеф возражал: «Мы разбиты. Предстоит длительная передышка. Мы вправе жертвовать собой; но не об этом:нас спрашивают. Что будет с дру- гими?.. Эти тридцать патриотов могут. быть спасены, если я скажу: «Да, я против вас. Я считаю восстание ззконным. Я хотел бы примкнуть к заговору. Но эти списки — не списки заговорщиков». О, насколько мне милее раскрыть сейчас всю правду! Однако это противно долгу патриота. Примирись, Дартэ|! — мы должны теперь пытаться спасти друзей»... «Равные» решили, отрицая заговор, признать, что, если бы подоб- ный заговор существовал, они бы все были заговорщиками. Бзбеф начал готовиться к защитительной речи. Он хотел еще раз изложить перед современниками и перед потомством идеи «общества равных». Директория уверяет, что он подкуплен роялистами, что он призывал к убийствам и грабежам. Он превратит скамью подсудимых в кафедру. Он раскроет труды бессонных ночей. Заговор против Директории в флореале ТУ года не удался. Заговор народа против роскоши, безделья, преступлений должен восторжествовать. Председатель Верховного суда, гражданин Гандон, был исполни- тельным чиновником. Во всех спорных вопросах он становился на сто- рону обвинения. Но по природе человек вялый и тупой, он не раз пасовал перед подсудимыми, из которых многие куда лучше его знали все пара- графы Уложения. Тогда его выручали «национальные обвинители»: Вильяр и Бальи. Вильяр мечтал о кресле депутата; речами на суде он надеялся привлечь к себе симпатии роялистов. Бальи, хоть и любил поговорить о «республиканских идеалах», был известен ненавистью к якобинцам. Когда Бабеф произнес слово: «революция», Бальи тотчас же прервал его: «Революционные бури давно улеглись»... Здесь судебное разбирательство превращается в политический дис- пут. Дартэ кричит: — Вы слышите? Он судиг уже не нас, но революцию. Мы — дюди 14 июля. Не смущаясь, Вильяр отвечает: -— Мы тоже. ‚Этим `Вильяр: хочет еще раз напомнить: судьи в. парадных-мантиях, в красных тогах — отнюдь не судьи"Людовика ХУТ, нет, они судьи Дирек- тории. Они всем обязаны мужеству `санкюлотов. Они судят-тех, кто им когда-то помог. Спасибо за 14 июля!.. А Вандомский, суд охраняется куда лучше Бастилии... . Главный защитник, гражданин Реаль, был хорошим адвокатом и хо- рошим дельцом. Несколько месяцев тому назад`в своей газете он уверял, что Бабеф получает субсидии от Питта. Теперь он решил защищать «бабу- вистову: как можно пропустить. столь громкий. процесс?.. О нем еще в начале революции Шенье. сказал: «И .Реаль?., Что` же «=> Реаль-реали+

Page 79

18 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ зует»... Расторопный адвокат решил из очередной трагедии извлечь пользу. Среди подсудимых особенно смущал Реаля угрюмый Дартэ. Он так и не согласился с доводами товарищей. Он решил молчать. На вопросы председателя он отвечал коротко: — Не вам меня судить. Защищатеся? Он только пожимал плечами: — Когда приверженцы равенства отданы на милость заведомым убийцам, когда гонения — удел всех добродетельных людей, которые пытались возродить Францию, когда во имя справедливости совершаются преступления, когда в почете подлость, измена, разврат, разбой, когда вся страна покрылась трауром, когда больше нет отечества, — смерть тогда — благодеяние. Бэбеф не был оратором. Он должен был писать свои ‘речи. Зато красноречивый Жермен не давал покоя обвинителям. В залу входит Жорж Гризель. Он горделиво оглядывается. Он те- перь больше не трусит. Разве две сотни часовых и шесть пушек не охра- няют его драгоценную жизнь? Охотно отвечает он на расспросы любо- пытных журналистов. Правда, он еще не генерал. Зато он подписывается в газете; «Главный свидетель обвинения» — хоть в чем-нибудь он глав- ный. Гризель презрительно смотрит на Бабефа: ну, поцеловал!.. Он ждет от председателя комплиментов: он ведь не корыстный доносчик, он до- стоин гражданского венка. Председатель одобрительно кивает головой: перед ним герой. Тогда встает Жермен: — Нет, Жорж Гризель, ты не удостоишься гражданского венка; нет, Жорж Гризель, ты не удостоишься и венка из терний — он наш, этот венок. Тебе же уготован другой венок —из омелы, римляне им украшали головы рабов, чтобы продать их на несколько динаров дороже. Все подсудимые держались дружно. Против Антонеля не было никаких улик: случайно о нем не знал Гризель. Но Антонель, этот флег- матик, издавна равнодушный к смерти, маркиз, уверовавший в благород- ство санкюлотов, не хотел избежать общей судьбы. Он неоднократно заявлял: «Я — с ними». Здесь чувствовалась общность гонимой секты, где все — братья, все равны: певица из «Китайских бане» Софи Лапьер и «трибун народа», маркиз. де-Антонель и слесарь Дидье. Каждый вечер, когда председатель объявлял заседание закрытым, подсудимые начинали деть «гимн прериальцее»: «Восстаньте, павшие герои!». Они все сроднились с мыслью о близкой смерти; через головы судей или жандармов они беседовали с великими тенями недавнего, но сколь же далекого прошлого. Бабеф восклицает: — Гужон, Ромм, Субрани, прославленные мученики! Ваши. имена уже раздавались в этих стенах: Мы не устанем их повторять. Мы еже-

Page 80

анна ЗАГОВОР РАВНЫХ 79 дневно прославляем вашу память пением. Ваша стойкость перед пала-, чами да послужит нам примером! Ревнители святого равенства... Обвинитель Бан перебивает Бабефа. Тот не слышит. — Мы стали на ваше место. Мы готовы... Глаза Бабефа горят. Они смотрят не на присяжных, не на толпу. Они смотрят в прошлое. Ему не дают говорить. Крик. Пререкания. Угрозы. Суд уходит совещаться. Резолюция; «Подсудимые не имеют права затрагивать по- сторонние вопросы». Буонаротти улыбается: если революция здесь посто- ронний вопрос, то почему ж их судят?.. Показания Гризеля заняли два дня. Предатель рассказал обо всем: о тетушке, о двух обедах: Карно и Дартэ, даже о поцелуе Бабефа. Он ни разу не опустил глаз. О том, как швейцар в Люксембургском дворце поддержал его, он, конечно, умолчал. Нет! он не трус. Он чтит память героев древности, и он надеется к ним приблизиться. Закончив показания, Гризель остался в зале суда. Недалеко от него сидела молодая женщина. Гризель ее сразу заметил: красавица! Кроме героев древности он любил и слабый пол. Кокетливо оправив волосы, он подсел поближе к красотке. Его, наверное, ждет удача: ведь женщины падки. на славу, а он, Гризель, — герой процесса, все парижские газеты пишут о нем. Женщина обернулась. Она взглянула на Гризеля, и Гризель, два дня сносивший презрительные взгляды подсудимых, не выдержал: он быстро отсел на заднюю скамью. Это была Тереза Буо- наротти. ' Когда зашла речь о «декларации повстанческого комитета», мон- таньяр Рикар, чтобы отвести опасность, которая грозила скорее «равным», нежели ему, сказал: — Может быть, это дело Гризеля?.. Бабеф не вытерпел: — Нет! Автор не должен краснеть за эти строки. Гризель слишком низок, чтобы написать подобные слова. Мужество и благородство подсудимых потрясали даже конвойных. Солдаты в городе говорили: «Вот это молодцы». Коменданту Вандомы приходилось все время менять воинские части: он опасался бунта. Некто Гезен вздумал выпускать газету с описаниями судебных дебатов: «Вестник Верховного суда или эхо свободных и чувстви- тельных людей». В газете печатались подробные отчеты. Редактора вскоре арестовали. Жена подсудимого Дидье, а с нею еще одиннад- цать женщин были посажены в тюрьму «за подстрекательство к вос- станию». Директория торопила гражданина Гандона: скорее!.. Но одно чтение бумаг, найденных у Бабефа, длилось две недели. Вандом- ский процесс стал новым Конвентом. Председатель, теряя терпение, кричал: — Замолчите! Кто кого здесь судит: мы — преступников или вы — правительство Республики?

Page 81

80 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ На вопрос гражданина Гандока нетрудно было ответить; в Вандоме судили Директорию, и тщедушный Гризель олицетворял здесь предатель- ство — эту высшую добродетель граждан-директоров. Бабефа спрашивают: — Кго был с вами? Удивленно смотрит он ка: председателя: — Мне непонятно, как можно у человека предполагать заранее отсутствие гражданских чувств... Председатель в свою очередь удивляется: Гризель ему куда понят- ней. Но в зале — аплодисменты. Солдаты выгоняют граждан на улицу. Это рукоплещет Бабефу народ, народ, уже не способный защищать героев, но еще способный умиляться перед их добродетелью. Эта третья сто- рона — не «равные» и не Гризель — только однажды выступила на про- цессе. Председатель приказал ввести свидетелей обвинения — граждан Барбье и Менье. Оба были солдатами «Полицейского легиона», расформи- рованного по приказу Директории; за участие в бунте они попали под суд. Их приговорили к десяти годам тюрьмы и в Вандому доставили под стражей. В залу входит Менье. Эт» молодой паренек, щуплый, бледный. Председатель: — Ваше имя? Вместо ответа Менье начинает петь: «Восстаньте, павшие герои»... — Молчите! Менее поет; закончив песню, он говорит председателю: — Если вы настоящий патриот, эта песня должна вам так же нра- виться, как и мне. — Известны ли вам подсудимые? — Нет. Вы привели меня сюда, чтобы я мог выказать мое благого- вение перед этими защитниками свободы? Скорей отсохнет мой язык, нежели я уподоблюсь презренному Гризелю. Суд палачей осудил меня. Мне грозили пыткой, если я не подпишу ложных показаний. Я пере- жил минуту постыдной слабости. Я каюсь. Теперь я тверд душой. Обви- нитель гражданин Вильяр — вот этот — приходил ко мне в тюрьму. Он говорил: «Если ты на суде все подтвердишь, мы тебя сейчас же освобо- дим. Если нет, тебе придется худо!у... Но чистая совесть важней свободы. Гражданин Вильяр пробует протестовать. Менье грозят: статья 336-я строго карает за ложные показания. Однако он не сдается. Тогда приводят Барбье. Он повторяет: «Обвинитель Вильяр требовал ложных показаний». У Барбье имеются доказательства... Председатель во-время останавливает свидетеля: — Вы обвиняете самого себя. Барбье отвечает: — Чго же, если вам нужна еще одна жертва, я готов... Я счастлив сесть рядом с этими героями. Бабеф говорил На суде о Руссо, о Мальби, о Дидероте. Барбье и Менье были полуграмотны. Они умели читать только по слогам и с тру-

Page 82

ЗАГОВОР РАВНЫХ 81 дом расписывались. Не разум — сердце подсказало им эти, полные му- жества, слова. Гракх Бабеф, окруженный врагами, в их лице увидал тот народ, бескорыстный и справедливый, которому посвятил он свою зло- счастную жизнь. Процесс длился долго: он начался в вантозе — тогда стояли сильные холода. Теперь веселый месяц флореаль. В зале суда темно и душно. Напрягаясь, Гракх Бабеф читает защитительную речь. Он читает уже десять часов без передышки. На лбу пот. Срывается голос. Он излагает перед судьями свои идеи: «аграрный закон» — не лекарство. Только в общ- ности имуществ залог равенства. Бальи смеется: — Кто же будет собирать плоды, если нельзя сказать — «это мое»?.. Бабеф отвечает: , — Счастье в том, чтобы не было: «мое» и «твое». Иисус Христос проповедывал равенство, справедливость, ненависть к богатству. Он был за это живым пригвожден к кресту. _— Бабеф говорит о своей жизни: он знает, что такое революция, он знает, что такое голод. Две унции хлеба. Детский гроб. `Здесь все оглядываются: кто-то в зале, захлебываясь, плачет. Это жена Бабефа. Бабеф говорит об опасности, которая грозит Республике. Вильяр его прерывает: -— Вы хотели погубить Республику. — Нет, мы хотели ее спасти. Революция ничего не дала народу, и народ начинает ненавидеть Республику. Что кругом нас? Оглянитесь! Равнодушие. Патриоты, еще вчера пламенные и отважные, теперь молчат. У всех опускаются руки... Но равенство должно восторжествовать. Оно восторжествует. Французская революция — только предвестница другой революции, сколь более великой и более торжественной. Они исчезнут, межи, изгороди, стены, тюрьмы, кражи, преступления, висе- лицы, зависть, ненасытность, обман, двоедушие и червь — точитель всеоб- щего беспокойства... ь | На лицах судей досада. Присяжные устали от высокой филосо- фии — их клонит ко сну. Бабеф сейчас в темной зале беседует с другим поколением. Он доказал, что не праздные сны его проекты. В них разбе- рутся дети. А теперь пора кончать!.. * Здесь человеческое горе меняет голос Бабефа: он не проповедует, он прощается с жизнью, и не слова, только дрожь голоса заставляет при- сяжных насторожиться. Может быть, они и не философы. Но они все- таки люди. — Если наша смерть предрешена, если для меня настает послед- ний час, я вправе сказать, что давно его ожидаю. Я привык к тюрьмам и к гонениям. Мысль о насильственном конце меня не страшит: такова судьба революционера. Мои писания останутся. Они покажут, что я жил и дышал только любовью к народу. Одно меня печалит. Вот они, мои дети, я их вижу сейчас. Они там. Они слышат мой голос. Я говорю им: «Мне Красная Нопь № 12

Page 83

82 ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ горька мысль о вас. Я хотел, чтобы вы были свободными людьми. Что же я могу вам завещать? Ненависть к насилью? Преданность равенству? Нет, это слишком зловещее наследство. Я вас оставляю на рабство. Эго омрачает мои последние часы»... Бабеф ничего не видит: слезы застилают его глаза. Но с удивлением Дартэ глядит на присяжных. Ведь все говорят, что эти присяжные подоб- раны, что они ненавидят анархистов. И что же — присяжные плачут. Плачет публика. Уныло вытирает нос конвойный. Только с лица гражда- нина Вильяра не сходит насмешливая улыбка. Национальный обвини- тель не страдает сантиментальностью. Речь его проста и ясна: Был за- говор? Был. Вот и все. Он знает, что сильнее всего подействует на присяж- ных, на этих мирных провинциалов, которые любят вист, незабудки и спо- койствие: — Довольно! Нельзя переходить от революции к революции. Вспомните восемнадцать месяцев террора. Франция устала. Во имя усталости он требует столько-то голов: пусть не мешают Франции отдыхать. И присяжные, недавно плакавшие над словами Бз- бефа, теперь сочувственно вздыхают: что и говорить — устали... Жены подсудимых жадно ловят каждое слово, они вглядываются в лица присяжных: вот тот налево, кажется, жалеет, а этот, наверное, хочет засудить. Десятилетний Эмиль спрашивает мать: — Они уже решили или будут еще думать?.. Мария Бабеф ждет чуда. Поспешно она отвечает: — Чго ты! Еще ничего неизвестно. Бог даст, они пожалеют... Ведь. все видят, что Франсуа честный человек... | Рядом с ней — почтенный гражданин. Это граф Дюфор-де-Щеверни, самый богатый помещик в окружности. Он сидел в тюрьме при якобин- цах. Все меняется: теперь он пришел посмотреть, как судят этих яко- бинцев. Услышав шопот Марии Бяабеф, он возмущенно отсаживается подальше: можно ли называть злодея, который хотел всех ограбить, «честным человеком»?.. ‚ | Граф Дюфор-де-Шеверни больше не скрывает своей привязанности к королевскому престолу. Кто же судит «равных»? Королевский суд? Республиканцы? Алтонель, спокойный, как всегда, в последние часы еще раз напом- Нил судьям: — Против роялистов мы пошли бы сражаться даже за эту Респуб- лику. Берегитесь, республиканцы! Вы хотите уничтожить последних патриотов. Что будет завтра? Кто сможет отстоять Французскую респу- блику? Вы убиваете не только нас — себя. Присяжные уходят совещаться. В последний раз Софи Лапьер затя-. гивает: «К оружью, граждане»!.. Наступает томительный долгий день. В комнате присяжных душно. Сколько они останутся здесь? Пока не сговорятся. А сговориться трудно. Как ни старались власти, четверо при- сяжных — патриоты. Граждане-директоры с волнением читают ежеднев-

Page 84

ЗАГОВОР РАВНЫХ 83 но рапорты о настроении присяжных. Вся беда в законе: достаточно четырех белых шаров, чтобы подсудимые были оправданы. Но ведь оправ- дание Бабефа — это приговор Директории. Из Парижа несутся вестовые: голову Бабефа! Присяжные спорят, молчат, снова спорят. Вот уже смер- кается. Они не сговорятся: четверо настаивают на оправдании. Кажется, Бабеф спасен. В комнатах подсудимых не спорят, не гадают о судьбе. Там тихо: люди напоследок думают, вспоминают близких, молча жмут друг другу руки. Бябеф не сомневается в близкой смерти. Он помнит слова Гужона, «чтоб не ошибиться»... Расстегнув рубаху, он пристально смотрит на грудь. Потом встает, по привычке быстро шагает: что-то еще не выполнено... Он пишет жене и детям: «Добрый вечер, мои друзья! Я готов войти в вечную ночь. Я уже просил моего друга не покидать вас. Я ведь не знаю, что с вами станет. Вот вы добрались сюда, несмотря на все препятствия, на нищету. Ваша любовь вела вас. Но как вы вернетесь». Он пишет жене: «Бедная моя, верная подруга», сыну Эмилю: ведь Эмиль его будет помнить. А Камилл? Он просит: «Говорите обо мне Камиллу! Сколько у меня было к нему неж- ности»... И третий Кай — он родился после того, как Бабефа аресто- вали: «И Каю говорите, когда он настолько подрастет, чтобы понимать»... Бабеф просит сохранить его речь на суде. Лебуа обещал ее напечатать. Эта речь будет дорога всем благородным сердцам... «Прощайте! Тонкая нить еще прикрепляет меня к земле, и зав- трашний день ее оборвет. Я в этом убежден. Жертва нужна. Злые силь- нее — я уступаю. А совесть моя чиста. Только жестоко вырывать мекя из ваших рук, нежные мои друзья! Прости! Прощайте!.. Еще одно слово. Напишите матери и сестрам. Когда речь будет напечатана, — пошлите им. Расскажите, как я умер. Растолкуйте — это добрые люди, они пой- мут, растолкуйте им, что такая смерть не позор, но подвиг. Прощайте навеки! Гракх Бабеф». Ночь. Письмо дописано. Бабеф теперь прощается с Жерменом. Оба вспоминают Аррас, веселые записки, «орден равенства», жизнь. Потом — с Дартэ, с Буонаротти: сколько надежд, волнений, горя!.. Говорят впол- голоса. Под окнами лязгают ружья. Часовые отгоняют женщин. Малень- кий Кай кричит на руках. Тереза Буонаротти умоляет часового: «Пере- дайте ему только это: — Я с тобой». А в комнате присяжных еще душней, и еще угрюмей голоса: «да», «нет», «нет», «Да». На первый вопрос о заговоре четверо ответили: «нет». Остался второй: чо призывах к ниспровержению Директории». Неужели спасены?.. Некоторые из присяжных легли на пол и уснули: восемнадцать часов они спорят. Председатель получил инструкции свыше: он оттяги- вает голосование: «Голову Бабефа»! Четыре ослушника известны всем, хоть голосование тайное. С тремя нечего разговаривать — это якобинцы. Но вот четвертый — гражданин Дюфо. Он отнюдь не террорист, нет,

Page 85

84 ИЛЬЯ ЭРВНБУРГ он просто —за Республику. Зачем убивать патриотов, когда роялисты открыто призывают к мятежу?.. И Дюфо кладет белый шар. Тогда предсе- датель отводит его в сторону. Он шепчет на ухо: — Я хочу предупредить вас — будьте осторожней. Вас подозре- вают... Говорят, что вы ухаживали за женой Буонаротти. Мне только что сказал один присяжный, что вы анархист. Я, конечно, начал его разубе- ждать. Но смотрите — напрасно вы упорствуете. Вы, кажется, отец се- мейства? Видите... Стоит ли рисковать? Ведь это не маленькое дельце, это Верховный суд. В приговоре заинтересована Директория. Я надеюсь, . вы меня понимаете... Гражданин Дюфо, наконец-то, понял. Пока речь шла о жене Буо- наротти, он только удивленно таращил глаза: он ведь ее ни разу не видел. Но Директория... Действительно, зачем рисковать собой?.. Смерть Бабефа. Четыре часа. На дворе уж рассвело. Утро нехотя входит через маленькие окна бывшего аббатства в угрюмую залу, где еще догорают чадные факелы. Серый мучительный свет кажется туманом. Как бледны и как злосчастны при яем лица женщин! Тереза Буонаротти стоит у барь- ера, выпростав руки. Ока как бы хочет вырвать из рук присяжных таин- ственный приговор. Жена Бабефа вздрагивает от каждого шороха — вот стряпчий прошел, вот Реаль уронил книгу: идут?.. Лихорадочно горят глаза Эмиля, и плачет Камилл. Только на лице крохотного Кая беспе- чальная улыбка: Кай спит, прижавшись к груди матери. Спят и вандомские жители: что им суд, Бабеф, белые или черные шары? Они просыпаются от барабанного боя, от Цэкота, грохота: артил- леристы тащат орудья. Что за напасть?.. Наверное, кончился этот суд над анархистами... Как только председатель, побеседовав с гражданином Дюфо, соб- рал необходимое большинство, он тотчас же предупредил коменданта. Войска были приведены.в боевую готовность. Пригнали подсудимых. Они глядят не на ту дверь, из которой должны сейчас выйти присяжные, они глядят на женщин, и те улыбаются сквозь слезы. Все встают. Председатель читает. От волнения он сбивается, путает слова, мертвые казенные слова, которые, сказанные дрожащим голбсом, вдруг приобретают пробтую человеческую значимость. Сжимаются: руки Терезы Буонаротти.. Эмиль, как ‘звереныш, ощерился. Мария Бабеф сложила’ беспомощно руки: она все еще ждет чуда. Председатель читает медленно. Между двумя длинными фразами он останавливается, как бы набираясь духу. Тогда в зале тихо, будто вошла сюда смерть. Молчат обвинители :и подсудимые, заговорщики и судьи, молчат конвойные, молчат дети. Ни вздоха. И вот, наконец-то, выговаривает он жестокие слова. Директория недаром слала вестовых. Она выторговала две головы, Бабеф и Дартэ присуждены к смерти, другие «равные» — к ссылке.

Page 86

ЗАГОВОР РАВНЫХ 85 Буонаротти кричит: — Народ, ты видишь, как судят твоих друзей! Народ, заступись за твоего трибуна! > И те, что в зале, кидаются к барьеру. Блестят сабли конвойных. Команда. Топот. Взвод солдат быстро оттесняет последних защитников Бабефа. Буонаротти пробует еще что-то сказать, но крики, проклятья, плач заглушают его голос. Бабеф наклоняется к нему: — Прощай, Филипп! Обещай мне, что ты расскажешь современни- кам и потомству о «заговоре равных». Герои прериаля! Ваша участь завидна, пример ваш высок... Ужас теперь на лицах всех. Председатель закрыл глаза рукой. Мол- чание. Еще нет сил у Марии Бабеф, чтобы вскрикнуть. Адвокатская ман- тия гражданина Реаля вся в крови. Над ним — Бябеф. И голсс Буона- ротти: «В сердце, кинжалом»... Тотчас же Дартэ приподымается. Он кри- чит: «Да здравствует Республикг» и, взметнувшись, грузно сползает на пол. Жермен кричит: «Убийцы. «Равные» кидаются к телам товарищей. Даже солдаты растерялись. Женщины перескочили через барьер. Смятение. Команда: «Холодным оружием! Арестантов в камеры! Публику вонЪ. Снова блестят сабли. Солдаты тащат окровавленные тела, они бьют осу- жденных, толкают женщин. Половина пятого. Попыхивают глаза Эмиля: этот не забудет. Судьба не была милостива к Бабефу и к Дартэ. Их хорошо стерегли. Достать оружья им не удалось. То, что Буонаротти назвал «кинжалом», они сделали сами из пружин тюремных подсвечников. Они точили железо о пол. Они только ранили себя. Рука Бабефа к тому же ошиблась: она ударила ниже, чем следовало. Лезвие, соскользнув, прободало живот. Он не мог больше говорить. Он стонал. Когда пришел к нему врач, чтобы извлечь лезвие, он покачал головой: «Нет, не нужно»... Он очень страдал, но он еще хранил надежду умереть от раны. Комендант Вандомы тем временем бранил адъютантов: что за раз- гильдяйство! Почему не позаботились заранее?.. Все были настолько уверены в гражданском мужестве какого-то Дюфо, что во-время не выпи- сали из Блуа «исполнителя высоких приговорое». Комендант приказал вестовому гнать, что есть духу: комендант боялся, как бы Блбеф не умер до прибытия из Блуа гражданина Сансона-младшего, сына парижского Сансона. Дороги плохие — засветло он никак не поспеет. Сансон-младший действительно приехал только в десять вечера. Комендант каждый час справлялся: «живы?»... Бабеф. и Дартэ лежали на соломе, покрытой бу- рой, занекшейся кровью. Они не жаловались, не стонали, они даже не попросили глотка воды. Но они жили, и тюремщик всякий раз успокаивал коменданта: «Чего им|.. живут... Пять часов утра. Гражданин Сансон со своим помощником подымают Дартэ. Тот упирается. Живьем он не дастся. Он открывает рану. Кровь хлещет. Руки Сансона в крови: впрочем, ему не привыкать. Полумертвый Дартэ еще силен. Ок выбивается. Его связывают, Несут. За ним Бабефа,

Page 87

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ На площади Арм народу мало: слишком рано. Вандомцы еще спят. Несколько зевак. Несколько преданных Бабефу патриотов. Весеннее утро. Солнце. Сирень в саду аббатства. Бабеф жадно обводит глазами площадь: кто-то рассмеялся, кто-то дружески махнул рукой. Вот она, Мария|!.. С нею дети. Кай на руках. Да, спасибо, верная подруга! Пусть дети ВИДЯТ... Сансон еле справился с Дартэ; ему помогали два тюремщика. Дартэ кричал, уже лежа под ножом. Теперь черед Бабефа. Он на эшафоте. Он напрягается. Он говорит: | — Прощайте, друзья! Прощай, народ! Я умираю с любовью... Кай, улыбаясь, смотрит на блестящую игрушку: нож гильотины падает. Трибун народа Гракх Бабеф умер 8 прериаля года У, а по ста- рому летоисчислению 27 мая 1797 года, тридцати шести лет от роду. Тела казненных по распоряжению коменданта были Еыброшены за город в канаву. Родным их не выдали. Осужденных к ссылке снова поса- дили в клетки. Жермен воскликнул: «Пошлите меня в Кайену, я и там буду продолжать... если не будет ни одного человека —с попугаями!..». Когда изгнанники приехали в местечко Сан-Ло, к ним вышел навстречу мэр и все граждане. Мэр обнял Буонаротти: — Мы вас приветствуем, как борцов за святое равенство... А Директория праздновала победу: бал у Барраса, прием у Карно. В день казни Жорж Гризель получил награду за свои бескорыстные услу- ги: саблю с поясом. Ему выдали также тридцать франков серебром. Труд- но сказать, что продиктовало эту скромную цифру: евангельский пример или же финансовые затруднения граждан-директоров. Палачу Сансону-младшему и тому заплатили больше. Гризель ведь сделал свое, а без династии Сансонов существование Франции казалось кемыслимым. Вечером Сансон-младший напился допьяна в кабачке «Ба- Брей». Он хвастался, что Сансоны служат государству уж сто двадцать лет, что без них не было бы ни Капетов, ни Барраса. Кто прикончил анар- хиста Бабефа? Разумеется, Сансон! Ночью пастух Пьер, возвращаясь в деревню Монтрье, увидел два трупа. Он покрыл их ветками, а вернувшись домой, рассказал о своей находке односельчанам. Луи Вардур, который как-то ездил в Париж за солью, сказал: — ` — Это — Бабеф. Он был честный человек, за это его убили. На заре крестьяне деревни Монтрье подобрали тела Бабефа и Дартэ. Они их благоговейно похоронили. Они не знали ни патриотических песен, ни тех красноречивых слов, которые говорят в Париже на похоронах республиканцев. Они молчали. Только тот же Луи Вардур сказал: — Его звали «трибун народа»... За это его и убили... Его и другого.

Page 88

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ. (Рассказ). Алексей Жабров. [. Посреди аэродрома — ангары, длинные, низкие, как поставленные в ряд ящики. Сзади них — такие же низкие склады и мастерские; водо- напорная башня одна высится над этими, странными для постороннего взгляда, постройками. На башне, над ангарами, над всем аэродромом, на высокой мачте реет легкий, как детский шар, белоснежный конус *). За аэродромом — простор степи, полей; восток разрисован синью дале- ких, похожих на застоявшиеся облака, Крымских гор, а запад тонет в морских глубинах. Когда солнце, выбравшееся из-за подножия Чатыр-Дага, еще ле- жит на горизонте, как в вате, в полосе предрассветного тумана, весело начинает жужжать аэродром; в полдневные часы, когда жарко задышит степь, он затихает, чтобы часам к четырем ожить вновь, — и устало засыпает лишь после того, как солнце, расплывшись красным эллипсом, утонет в море. Один за другим взметываются самолеты со старта, проносятся над крышей главного здания школы, и его опустевшие коридоры гулко вто- рят их моторному реву. По большому кругу несутся машины и, будто замедляя к границам аэродрома свой стремительный лет, кажутся в да- леком степном мареве диковинными, длиннохвостыми жучками, тяну- щимися, как по нитке, по небесной тверди. А выше этого, словно заве- денного, воздушного круга, резвясь в бездонной голубизне южного неба, поблескивая на солнце крыльями, то надрывно захлебываясь моторами, то внезапно умолкая, — плетут затейливые воздушные узоры фигурные машины. Внизу, по зеленому ковру, послушно ползут только что севшие са- молеты, а на старте, мягко шелестя на малом газе винтами, несколько машин нетерпеливо ждут своей очереди, ждут разрешающей отмашки белым флажком дежурного по старту, чтобы вслед за тем, обрадованно 1) Указатель направления ветра. \

Page 89

АЛЕКСЕЙ ЖАБРОВ 88 рявкнув «полным газом» и бросив в оставшихся на старте пыльный вихрь, — взметнуться в родную стихию. Но вместе с пылью стелется по аэродрому и запах перегорелого бензина и касторки 1), легкий бриз, вяло надувающий белый конус на мачте, не успевает уносить этот запах, который в тысячу раз приятнее всяких «коти» и «убиганов» для ученика-летчика. п. . — Чорт бы их побрал... эти праздники!.. Смотри только, как ин- структора летают! — пробормотал учлет *) Размахов, когда из-за навис- щей над пляжем горы, заглушая шум прибоя, вырвался моторный рокот. Самолет, описав над морем дугу, исчез за обрывом. Размахов закрыл глаза и, невольно прислушиваясь к ритмическим ударам волн и монотонному шуршанию гравия, снова забылся под ла- сковыми лучами весеннего солнца. Но вот из-за горы стремительно вынесся и полез вверх — круто, как по лестнице, маленький истребитель. Его колеса, казавшиеся под изящными крыльями слишком большими, торчали вперед настороженно, словно выпущенные лапы хищной птицы, готовой ринуться на свою до- бычу. Мотор ворчал тяжело, надрывно... Через минуту машина над громадой моря казалась игрушкой, под- вешенной к небу за невидимую нитку. Вдруг она метнулась вперед и быстро, но плавно закружилась восьмерками на крутых виражах. «Наверно, Кальвинский!..» — подняв голову и не спуская глаз с машины, подумал Размахов. Внезапно машина взмыла, прочертила колесами на синеве неба петлю, другую, игриво перевернулась несколько раз через крыло, снова закружилась на красивых, уверенных виражах... Опять взмыла... Она крутилась, перевертывалась, скользила, стремительно неслась штопором в море, и, ни на секунду не успокаиваясь, то в полной тишине, то под звонкий металлический аккомпанимент мотора, — металась, как безум- ная птица, в дикой воздушной пляске. — Ч-чорт... Вот летает! — восторженно вскричал Размахов, когда самолет, последний раз блеснув на солнце крылом и поперхнувшись мотором, скрылся за горой. Минуту Размахов смотрел, словно заворо- женный, на умолкнувшее небо, затем снова раскинулся на песке. Но когда же Кальвинский его выпустит 3)2!. Последнюю неделю он уже совсем не поправляет его в воздухе и после посадки всегда скажет: «Очень хорошо!» — а ведь Кальвинский не щедр на похвалы. Похвалит, но тотчас же прибавит что-нибудь вроде: — «А вот на вираже-то у вас...» — и, строго глядя из-под овала полетных очков, тут же в машине начнет 1) Некоторые авиамоторы в качестве смазочного потребляют касторовое масло, 1) Ученик - летчик. $) Выпустит в первый самостоятельный полет.

Page 90

ПЕРВЫЙ ПОЛЕ 89 объяснять — с непременным заключительным: — «Ну-те, поняли, това- рищ?..». Безумно хочется сказать инструктору, что он, Размахов, давно уже все понял, все усвоил и уверен, что не только не угробит машину, если его одного пустить в воздух, но даже «покажет класс»... Но вместо того он только коротко, по-военному, оторвет: — Понимаю, Николай Петрович! — Так как дальше Николай Петрович ожидающе молчит, то Размахову ничего не остается, как с сожалением вылезть из машины, чтобы уступить место товарищу. Ничего не поделаешь: дисциплина!.. Летать!.. Быть летчиком!.. Управлять самой чудесной из машин, когда-либо созданных человеком, — машиной, которая сильнее левиа- фана, быстрее птицы, но послушна более, чем ребенок! Направлять мощь и порыв машины едва лишь приметными движениями, более тонкими, чем движения рук пианиста, но созвучно, остро, молниеносно отвечая ударами своего сердца, токами нервов, всеми извилинами мозга биению мотора, свисту тросов, задуванию встречного ветра, всему ве стреми- тельному лету над низвергнутой землей!.. И с того самого дня, когда Размахов впервые «подержался за ручку» 1), он, как и все его товарищи по школе, уже отравлен навсегда, на всю жизнь, отравлен воздухом, машиной, скоростью, — всем тем, что так полно укладывается в этом простом, знакомом с детства, слове, но звучащем необыкновенно, сказочно, когда оно относится к человеку, — в слове: летать... — Ну, уж завтра-то он меня, наверное, выпустит!.. — вслух поду- мал Размахов, и при мысли, что он скоро-скоро будет летать самостоя- тельно, Размахов возбужденно вскочил, потянулся всем своим муску- листым телом, и вдруг, без разбега, упруго перепрыгнул через большой, лежавший около него, источенный временем и морем камень. У берега сердились косматые волны и, закручиваясь в зеленовато- стальную трубу, яростно бросались на пенящийся лесок. Минуту Разма- хов смотрел, как они захлебывались друг другом, и словно выжидал что-то... Затем он сделал глубокий вдох, взмахнул руками, как крыльями, разбежался, вытянул руки стрелкой над головой, нырнул, красиво изог- нувшись, в стальную трубу прибоя, и, вынырнув шагов за двадцать, фыркая и плюясь соленой водой, сильными, крупными саженками поплыл далеко в море... 11. | Мотор чихнул, рявкнул, машина рванулась... Оставшиеся на старте учлеты, отвернувшись и пряча головы в во- ротники кожаных тужурок, подождали, пока не пронесло брошенный на них пыльный вихрь, и, в ожидании возвращения самолета, растяну- лись на свежей еще от утренней росы траве. — Ну, так как же, Кашкин? — продолжая прерванный посадкой машины спор, чуть насмешливо спросил один из них с красивым, выра- г) Выражение летчиков. «Ручка» — рычаг управления.

Page 91

ЕРИНО 90 АЛЕКСЕЙ ЖАБРОВ зительным лицом. — Согласен ты теперь, что при разбеге хвост надо поднимать очень мало?.. А? — Ничего подобного! — То есть как ничего подобного!.. Ведь я же тебе доказал, как дважды два — четыре, что если у машины есть запас мощности, то... — Да что ты бубнишь: доказал, доказал... Подумаешь — какой авторитет! — раздраженно перебил долговязый Кашкин, и его пры- щастое лицо попробовало изобразить высокомерное пренебрежение. — Ты еще только вчера вылетел... зеленый, а я уже давно на развороты !) хожу! — Ну, это не имеет абсолютно никакого значения, — недовольно поморщился красивый учлет, — я же тебе теоретически доказал... Да вот, вот, смотри!.. — показал он на разбегавшуюся машину соседней группы. — Вот это — называется грамотный подъем! — Да отчепись ты, Рубин! — сердито сплюнул Кашкин. — Поду- маешь — проф-фес-сор!.. — Ага!.. Нечем -крыть-то!.. — засмеялся его товарищ. — Мало тебе еще, вижу я, попало за сегодняшний подъем от Кальвинского... — А раньше-то мне попадало!.. — гордо ответил Кашкин своим излюбленным словечком, означавшим не только безоговорочное отрица- ние, но и полнейшую вздорность утверждения оппонента. — Что?.. Скажешь — не попало?!. Ведь мы видели, как он мор- щился, когда ты поднимался: у тебя хвост уж трубой, аты все еще жмешь и жмешь... Чуть-чуть не капотнул *°)! — не унимался Рубин. — Дурак ты этакий, Рубин! — огрызнулся на неприятное напо- минание Кашкин. — Что же, по-твоему, мне с опущенным хвостом было подниматься, когда у меня мотор ни черта не тянул!?. А тоже еще бол- таешь про теорию!.. — попробовал он проиронизировать над товарищем. — Что-02!. Мотор плохо тянул?!. — возмущенно воскликнул лот. — Петька! — толкнул он третьего ученика группы, не принимавшего уча- стия в споре: — ты летал перед ним, — как у тебя мотор работал? — На ять! — не поворачивая головы и продолжая шарить глазами по небу, бросил белобрысый, молоденький, с румяными, как у девушки, щеками, учлет. — Видишь!.. — торжествующе посмотрел Рубин на товарища. — А после тебя я летал, и мотор тоже отлично тянул: ни одного перебоя! — Он уничтожающе усмехнулся: — Эх, и пушкарь же ты, Кашкин... всегда зальешь! — Да пошел ты к... — раздраженно замахнулся Кашкин, но в этот момент румяный учлет (его фамилия была Милаев) радостно вскричал: 1) Посадка с разворотом (при планировании) на 90°, 180° и т. д. Первое время после самостоятельного вылета ученик делает посадку, планируя но прямой — без раз- воротов. ?) Скапотировать, капотнуть — опрокинуться вверх колесами при разбеге или пробеге.

Page 92

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ 91 — Ребята, наш на посадку идет!.. Он возбужденно вскочил и, протирая полетные очки (его очередь была лететь), весело говорил: — А ловко Размахов рассчитал!.. Смотрите, прямо к групле метит!.. Разозленный спором Кашкин пренебрежительно откликнулся: — Ну да!.. Рассчитал!.. Чорта с два!.. Чего не рассчитать, коли бог 1!) сзади сидит! ` — Подожди, Каша, Размахов вылетит, так живо тебе нос утрет! —- подмигнув Рубину, уверенно засмеялся Милаев. — Утер!.. А раньше-то!.. — фыркнул Кашкин. Милаев хотел что-то сказать, но в этот момент машина мягко кос- нулась земли, и он, на ходу застегивая каску, побежал туда, где по его расчету машина должна была остановиться после пробега. Когда машина, последний раз качнувшись на кочке, застыла, Ми- лаев подбежал к фюзеляжу °*), но его ждало разочарование: инструктор, сказав что-то Размахову, ловко выбрался из-под крыла и привычно, легко, как кавалерист с лощади, соскочил с фюзеляжа. Тотчас же жадно закурив, он сбросил тужурку и растянулся на траве. Вылез и Размахов. Подошли остальные ученики. Механик стал ос- матривать мотор. Минуту спустя Милаев, у которого желание лететь лезло наружу, как вскипевшее молоко из кастрюли, подошел к инструк- тору и лихо козырнул: | о — Разрешите садиться, товарищ инструктор?.. — и смущенно объ- яснил: — Моя очередь лететь, Николай Петрович. Кальвинский улыбнулся: — Ай, как вы спешите, Милаев!.. Летчику нужна выдержка! Докурив, Кальвинский поднялся. Милаев, только и ждавший этого, сейчас же занес ногу на подножку самолета, но Кальвинский теперь уже строго остановил его: — Подождите, товарищ Милаев! — и, быстро окинув, взглядом аэродром, на миг задержав глаза на указателе направления ветра, повер- нувшись к Размахову, сказал: — Ну-те, Размахов... Если вы не устали и чувствуете себя хорошо, то... садитесь! Хотя эта маленькая фраза мало чем отличалась от тех обычных слов, которыми Николай Петрович Кальвинский имел обыкновение при- глашать ученика в машину, хотя она была сказана так, будто речь шла об очередном с ним, Кальвинским, полете, — Размахов мгновенно понял, как поняли это и остальные ученики и даже механик, возившийся у мо- тора и теперь остановившийся, — что речь идет о «вылете» 3). Эту малень- 1) Инструктор. з) Корпус самолета. 3) Первый самостоятельный пблет ученика. )

Page 93

АЛЕКСЕЙ ЖАБРОВ 92 кую, лаконичную фразу ждал Размахов давно, ждал трепетно и страстно, как признания. И сейчас, так неожиданно услышав желанные слова, Размахов не мог сдержать буйной радости и громко, гораздо более громко, чем было нужно, оторвал: — Есть, товарищ инструктор! Но тотчас же спохватившись, как бы строгий Кальвинский не нашел его слишком возбужденным, он, с трудом сдерживая свой сильный, рву- щийся сейчас голос, добавил: — Я чувствую себя прекрасно, Николай Петрович! — Ну, ну... Валяйте! — ласково улыбнулся Кальвинский. Размахов, расплывшись в счастливой улыбке, шагнул к самолету, где с вытянутым лицом стоял Милаев. — Петька, дай-ка мне твои очки, а то мои — хлам! Милаев ожил, сорвал с каски очки и, передавая их товарищу, за- ботливо предупредил: — Смотри только, не будет ли тебе туга резинка! ‹римеривая очки, Размахов поморгал радостно блестевшими гла- зами, скосил их влево и вправо (хорошо ли видно в стороны) и, весело бросив: «Нет... шикарно!», полез в машину. Чуть-чуть дрожащими от радостного возбуждения руками он зза- стегнул пряжку широкого пилотского ремня и потянул к себе ручку; двигая ею и ножным управлением, одновременно поворачивая голову в стороны и назад — через плечо, он посмотрел, правильно ли отвечают элероны !) и рули; взглянул на контакт 2), выключен ли; поставил стрелку. альтиметра 3) точно на ноль; левая рука привычно легла на сектора мо- тора... Все это Размахов делал не спеша, лицо его было сосредоточено, почти хмуро, хотя в душе его все пело и радостно кричало: «Сейчас! Сей- час! Се .час!..». Он повернул голову в сторону инструктора и хотел ска- зать, что он готов, но в это время Кальвинский, незаметно наблюдавший за ним, подошел сам. — Вам удобно, Размахов? — спросил он. — Так точно! — Ага, превосходно! Значит так: нормальный подъем, легкий разворот, круг, посадка, высота — 300 метров, — давал инструктор задание. — Не забудьте, что без пассажира машина будет сильнее задираться, и ее придется слегка поджимать; поэтому, когда вый- дете на круг, обязательно сбавьте обороты. Да не забывайте о других машинах в воздухе!.. Машина на козелках 4) — попробуйте мотор! — Есть! 1) Элероны — крылышки поперечной устойчивости; находятся на крыльях. р ; р *) Электрический выключатель. *) Прибор, показывающий высоту. *) Деревянные подкладки под колеса — для удержания самолета на месте во время пробы мотора.

Page 94

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ 03 — Так помните же, Размахов: внимание и спокойствие... и все бу- дет отлично! — ободряюще закончил Кальвинский, ласково улыбнувшись. °— -— Понимаю, Николай Петрович! — уверенно ответил Размахов и твердо прибавил: — Я готов! Инструктор отошел от фюзеляжа. Размахов еще раз подвигал эле- ронами: машина ответила, чуть качнув крыльями, — все, мол, в порядке. — Контакт?!. — кладя руки на лопасть винта, с веселым задором крикнул механик. — Есть контакт! — тотчас же громко, но серьезно ответил Разма- хов, одновременно включая контакт. Мотор, еще не успевший остыть, забрал сразу. Постепенно при- бавляя газ, Размахов внимательно следил за счетчиком оборотов. Стрелка, дойдя до цифры 1 150, прочно остановилась. Мотор ревел бешено, вся машина, словно в злобе на удерживавшие ее козелки, мелко дрожала, дергая рычаги управления, как горячий скакун — удила. Прислушиваясь к работе мотора, Размахов подождал несколько секунд, затем сбавил обороты, и мотор мягко, ровно забормотал на малом газе. И под его надежный ритм недавнее возбуждение исчезло так же бы- стло, как пять минут назад оно властно охватило Размахова. Размахов кивнул, и ученики вытащили из-под колес козелки. Поднял руку, требуя старт. Дежурный разрешающе отмахнул белым флажком. Размахов спустил на глаза очки, поправил их и, бросив последний взгляд кругом (не садится ли где близко другая машина), двинул газо- вый рычажок вперед — | — мотор радостно заворчал. По-ученически подавшись телом вперед, Размахов дал полный газ — — мотор рявкнул, Заревел, и машина, как скакун, почувствовавший, что удила свободны, бросилась вперед и, все ускоряя бег, стремительно понеслась по зеле- ному ковру... Миг — и она, плавно отделившись от земли, стала уверенно, хорошо набирать высоту... 1У. Утро для самостоятельного вылета было чудесное. Солнце начало пригревать, и с моря уже потянул бриз, но такой легкий, что конус на мачте, лишь изредка вяло пузырясь, снова безжиз- ненно свисал. В воздухе не «болтало» !), он был чист и плотен, и машины легко, играючи взметывались в прозрачную нежность утреннего, весен- него неба и ровно, плавно скользили на посадк. х. На морской дали вол- нующе ярко синели пятна ряби, а зеленая площадь аэродрома как-то по-особенному гостеприимно звала учеников-летчиков, когда они оттуда, `) Т. е. не качало машины.

Page 95

94 АЛЕКСЕЙ ЖАБРОВ с неба, выключив мотор, остро нацеливались на свои группы. Больше десятка длиннохвостых «Авро» жужжали над зеленой скатертью аэро- дрома, как трудовые пчелы над ароматным в утренней росе садом, и их многоголосая, мощная, металлическая песнь ласкала слух всех бывших на аэродроме людей, начиная от младших мотористов, еще с трепетом моющих самолетные хвосты, и кончая «хозяином» аэродрома — завле- гом 1), который так же легко и просто садится на любой школьный само- лет, как на извозчика. И казалось: песне этой радуются не только все эти люди около ангаров, на старте, в воздухе, — но и сам воздух, и небо, и море, и полосы ярко, по-весеннему расцвеченных вокруг аэродрома полей, и даже белый конус, с ласковым добродушием плавающий на верхушке мачты... Кальвинский напряженно следил за удалявшейся машиной. Только что докурив, он снова Достал портсигар. Вдруг рука с папиросой, поднесенная ко рту, остановилась и мед- ленно опустилась обратно — —Ттам, над другим концом аэродрома, самолет, летевший впереди и выше Размахова, неожиданно повернул, перешел на спуск и, должно быть, стараясь попасть на посадочную площадку, полетел навстречу общему кругу — навстречу Размахову... — Куда же он прет!.. Опупел, что ли!.. — зло вырвалось у одного из учеников, и, забыв про присутствие инструктора, он нехорошо вы- ругался. Кальвинский молчал. По положению самолетов не трудно было заключить, что летчики, возможно, не видят друг друга: Размахову мешает верхнее крыло, а другому — нижнее. С момента, когда верхний самолет повернул навстречу Раз- махову, прошло не более трех секунд, но казалось, никак не меньше минуты. Казалось еще, что на старте стало тихо. Кальвинский побледнел. Его пальцы нервно комкали сломанную папиросу. Внезапно, резко, неуклюже Размахов рванулся на правое крыло — к морю, и в тот же почти момент другой самолет пронесся мимо, чуть не задев колесами его левое крыло... Сгарт облегченно вздохнул. Группа ожила. Но в следующий момент она снова замерла — — самолет, брошенный неолытной. рукой на крыло, почти перевернулся вверх колесами, на мгновение как будто остановился в таком положении, словно раз- думывая, что дальше делать, но вслед за тем, кувыркаясь, как плохо 1) Завлет — заведующий полетной частью школы.

Page 96

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ. 95 поно ино ипаниооианинонииииннонониринино ино ол риивонрриианрииииинидаиириианарииваннию сделанный школьником бумажный голубь, начал падать штопором в море... — Сорвался!.. — страдальчески пробормотал Кальвинский. Подавшись всем телом вперед, делая странные движения руками, будто он сам находился сейчас там — на этой, беспомощно падавшей в море мащине, Кальвинский страстно шептал: — Ручку от себя, ручку от себя и все нейтрально 1)!.. Спокой- ствие, Размахов! Спокойствие!.. Вдруг он весь преобразился и, обращаясь к ученикам, громко сказал: — Молодец Размахов! Машина, сделав два витка штопора, перестала вращаться, стреми- тельно понеслась носом вниз, но тотчас же, уменышая угол, перешла в планирование, повернув к берегу... Меньше чем через минуту хутора, разбросанные над обрывом не далеко от школы, скрыли ее от глаз группы. — Да!.. Будь высота метров на двадцать меньше, был бы гроб!.. — проворчал Кашкин. Кальвинский услышал, строго взглянул на него, но, ничего не сказав, быстро зашагал к стоявшему около ангаров дежурному сани- тарному автомобилю. Когда через несколько минут Кальвинский, ученики и механики группы подъезжали к самолету, будто немного виновато стоявшему на свежей, черной пахоти, — Размахов, облокотясь о чуть-чуть присевший фюзеляж, жадно курил. И сейчас было как-то странно видеть эту машину, мирно покачиваемую ветерком, и ее молодого, «несколько смущенного, но так же мирно дымившего папиросой, пилота: словно прилетели они из другого мира — из небытия. Размахов, бросив папиросу, быстро подошел к спрыгнувшему еще’ на ходу Кальвинскому и отрапортовал: — Разрешите доложить, товарищ инструктор: поздно увидел встреч- ную машину, сорвался с виража... сломан костыль!.. Размахов замолчал, но потом смущенно, как бы извиняясь, тихо прибавил: — Межу не заметил, Николай Петрович!.. Кальвинский, удивленно смотря на своего ученика, задушевно и ласково сказал: — НУ, что же вы мне, товарищ, докладываете!.. Ведь я же не сле- пой, сам все видел!.. Не вы виноваты, Размахов... Вы молодец!.. Нашлись в минуту опасности, не растерялись!.. Молодчина! И, взяв руку Размахова, все еще державшего под козырек, Каль- винский опустил ее и сильно, дружески пожал: — Поздравляю вас с самостоятельным вылетом! !) Положение рулей, необходимое для вывода машины из штопора.

Page 97

96 АЛЕКСЕЙ ЖАБРОВ Затем, взглянув на часы, он весело повернулся к ученикам: — Ну-те, товарищи, полеты мы сейчас пока закончим. — Он по- шел к автомобилю, но приостановился и, взглянув на Размахова, улыб- нулся: — А костыль... Чепуха!.. Вы, товарищ Чудров, позаботьтесь, чтобы к вечерним полетам костыль был готов, просмотрите машину, да и свечи кстати промойте! — приказал он больше для порядка механику группы, который и сам отлично знал, что нужно было делать. Довольно попыхивая папиросой, Кальвинский сел рядом с шофе- ром и уехал. —_ А ученики и механики, прежде чем приняться за уборку машины, еще долго тормошили, расспрашивали и качали Размахова.

Page 98

Краткая и достоверная повесть о дворянине Болотове. (По его Запискам составленная.) В. Шкловский. Предуведомление. Записки Андрея Тимофеевича Болотова — одни из самых знаме- нитых русских мемуаров. Тем не менее я решился использовать мате- риал этих Записок, так как они более знамениты, чем известны. Записки Болотова приблизительно занимают 231 печатный лист, если к этому прибавить еще 40 частей его «Экономического магазина». и Г том «Па- мятника протекших времен или краткие исторические записки», то мы получим почти необозримый материал. При всей своей известности и цитируемости Записки Болотова мало известны. Историк Ключев- ский в своей статье «Воспоминания о Новикове и его времени» гово- рит, что Новиков боролся с плохим романом, с плохой книгой, и харак- теристику тогдашнего романа и сантиментальные песенки берет из За- писок Болотова, цитируя отрывок из записи 1752 года. В качестве же примера плохой книги Ключевский приводит роман «Генриетта или гусарское похищение» в З частях. Пример неудачен, потому что эта книга издана Новиковым в 1782 году, а переведена Болотовым, причем перевод был заказан, правда по инициативе Болотова (т. И, стр. 944). Таким образом блестящий историк не до конца вычитал весь бо- лотовский материал. Для меня важно не что говорит Болотов, а то, как он прогова- ривается. Мне хочется увидать в человеке тон эпохи. Источники материала, введенного не из Болотова, я не оговари- ваю, чтобы не пестрить текста. Глава первая. О происхождении дворянина Болотова. Дворянин Андрей Тимофеевич Болотов родился в 1738 году. Отец его был армейский полковник и мелкий землевладелец. ?* Краснал Новь № 12

Page 99

98 В. ШКЛОВСКИЙ Рождение дворянина Болотова было осложнено следующим спосо-- бом. Принимала его бабка Соломонида, и роды приключились около по-- луночи. Старуха молилась и клала земные поклоны. «Вы ведаете, — писал` потом Болотов по чужим рассказам, — как: старухи обыкновенно молятся. Где-то руку заведет, где-то на плечо положит, где-то на другое, когд=-то поклонится и когда-то начнет подниматься с полу. В одном. поклоне более минуты пройдет». В самую ту минуту, когда Болотову Андрею Тимофеевичу нужно. было свет увидать, повитуха отправляла свой поклон, и попади крест ее- в щель на полу между рассохшихся досок и так перевернись ребром, что- его вытащить никак было не можно. Роженица зовет бабку к себе, а она: «Постой, матушка, говорит... погоди немножко, крест зацепил, не вытащу». И между тем барахтается на полу руками. Вздумала скидывать. крест с головы, но еще хуже сделала, голова не прошла и привязалась. к полу. И так осталось повитухе только просить роженицу: «Погоди немного». На крик их пришли люди и шнурок от креста перерезали. Дело это было 7 октября 1738 года в субботу, в маленькой деревне“ «Дворянинове». Рос Андрей Тимофеевич в деревне тихо, только зубы у него пошли: странно, и один зуб пророс в десну, вышел в губу и начал прорастать и ее... А другой зуб вырос в небо, но говорить Андрюше не мешал. Сейчас счи-- тают такие зубы признаком вырождения. «Дворяниново» кормить хозяев своих в то время не могло. Было в нем только несколько семейств крестьян. Кормился Тимофей” Болотов от службы, и с ним вместе ездила его семья. Это было время войн, попыток выйти к Черному морю. Дворянин. должен был быть солдатом. Глава вторая. О смерти отца Андрея Болотова и о гавкающей собачке. В походах и передвижениях достиг отец Андрея Тимофеевича. мызыз господина Нетельгорста. Здесь он отдал в эту немецкую семью своего сына. Андрей Болотов прожил здесь почти год, а так как в доме никто не- умел говорить по-русски, то пришлось ему перенять язык. Но скоро с полком пришлось итти мальчику в Петербург. Так принужден он был оставить место, которое было ему полезно и приятно. В походе Андрюша шел около городов в строю, и сам с маленьким. ружьишком вел свой взвод. И через Нарву пришел полк к Петербургу.

Page 100

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 99 “Только в Нарву полк не пустили, потому что комендант крепости был в ссоре с полковником Болотовым и не пустил его в крепость, как в свой огород. Из Питера полк лошел на Выборг, а мальчика отдали в пансион Форе. В этом пансионе не было обыкновения многому учить. Учили на переводах с русского на французский язык Езоповы басни, историю совсем не проходили, а по географии учили одну Европейскую карту. Из этого пансиона мальчик был вызван в Выборг. Здесь русские ‘укрепляли старый замок, пристраивая к нему новую пристройку, для кото- рой рвали камень из того кряжа, на котором стоял сам город. Крепость стояла посредине морского рукава или узкого залива, и главная сила ее состояла из превеликой башни. Она и сейчас там стоит. Андрей начал привыкать уже здесь к выстрелам, сам учился стрелять в цель и стрелял так, что из трех пуль тремя попадал в мишень, и из них ‚одною прямо в сердце. И в это время, пособоровавшись и причастившись, умер еще не ста- ;рым отец Болотова. Мальчик о нем помнил мало, и я поэтому о нем рас- сказать много не могу. То, что приводил Болотов, — это одни похвалы ‹‘покойнику. Болотов доказывал этим, что он не захудалого рода. Похоронами заведывал муж сестры Андрея Травин. Гроб был обит сукном, украшен золотым галуном и позлащенными „скобами. Колесница везена была цугом коней, покрытых черным сукном: несколько сот аршин крела и других‘черных материй употреблено было -на обвязку офицерских шляп, рук и шпаг и на покрытие барабанов. По обеим сторонам колесницы шли, как пишет Болотов, два генерала. После похорон все были приглашены в чаипросторнейший дом в самом городе, и все трактованы были столом, а потом по обыкновению -одарены были золотыми кольцами. Этим кончилась вся печальная церемо- `ния, которая стоила весьма много, но дала Болотову то удовольствие, что он мог вспоминать о знатных похоронах. По смерти отца Болотов получил отлуск в Петербург на 29 дней „для прошения о должайшем отпуске. Здесь произошло у Болотова серьезное горе. Пожитков у отца его “было хотя не слишком много, но набралось всякой рухляди столько, что потребно было несколько повозок и более лошадей, нежели сколько у Бо- лотовых тогда было. «Несостоятельность и ветреность зятя моего, — пишет Болотов ‹через сорок лет, — и излишняя его поспешность, а особливо обстоятель- ство, что у нас после погребения не осталось наличных денег, чтоб до Пе- `тербурга доехать, было причиною, Что многие вещи были тогда разбро- саны, а другие за бесценок проданы. Все наилучшее отца моего платье и даже полковничий его золотой шарф были превращены в деньги. Но ничего так мне не жаль, как настольных часов, бывших у отца „моего. *

Page 101

100 В. ШКЛОВСКИЙ Они были особливого устроения, очень не велики и уютны и пред- ставляли собой небольшой продолговатый пьедестал, на верху которого лежал бронзовый и вызолоченный мопсик, гавкающий при всяком ударе- нии Часов и представляющий весьма хорошую и смешную фигуру. Вещичка сия была такова, что мне и поныне ее жаль». Не только гавкающего мопсика лишился Болотов. В сущности говоря, деваться ему было некуда — служить он не мог... и получил потому отпуск в деревню до шестнадцати лет. Травин ехал на свою деревню и гнал лошадей, не обращая внимания на племянника. Единственное утешение Андрюши была банка с имбирным вареньем, оставшаяся еще от покойного родителя. Лекари выписали варенье для лечения, но ничего не истратили. Андрюша поприбрал его к себе и понемногу от скуки жустарил, погому что был с самого малолетства великий охотник до лакомств. Зато у карманных часов, доставшихся от родителя, Андрюша перервал пружину, так как не знал, что нельзя часы заводить во время тряски. Тряска была ужасная. Был мороз без снега, и грязь дороги замерзла грудками. В кибитке метало из стороны в сторону, и нужно было лежать, закусив губы. Реки еще не совсем стали, и путешествующие переезжали их, наки-- дывая доски по льду. Из деревни сестры поехал Андрей к себе в дом ‘и приехал целым, но грязным и усталым, и вскочило на нем тогда, как он сам считает, семьдесят больших и малых чириев. Болотовская деревушка была самая маленькая. Помещики молодые. вокруг не жили, потому что были на службе, а в деревне жили одни старики. Ближайшим соседом был дядя, скупой до того, что он не давал соли на кухню, а держал соль под замком и солил пресные кушанья на столе собственноручно. Это он делал так потому, что соль покупалась, а деньги тогда были очень дороги. Болотовская мать была женщина тяжелая и сварливая. Как-то повредила она ногу и на улицу потом не выходила, а сидела дома, одевши на ногу большую войлочную туфлю. В доме из гостей бывал только поп Иларион, человек умный и осанистый. Препровождал ‘этот поп целый свой век в вечной и непримиримой вражде с другим попом Иваном. Истратили они на эту тяжбу все свои деньги и умерли в бедности, хотя приход был богатый. Дом Болотовых был самый старомодный, и хотя он был большой, но жить в нем было негде. Была комната матери и еще другая, а остальные покои были нежилыми. Было в доме двое пребольших сеней, из которых передние так были велики, что Болотов через несколько лет сделал из них две комнаты. И в задние сени поместилось бы покоя два. Но стояли они совсем пустые. Из сеней был вход в переднюю или по-нынешнему залу.

Page 102

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 101 Комната эта была холодная. Все украшение ее состояло из образов простых и в киотах. Ими была заполнена вся стена. Мебель же состояла из лавок кругом стен и длинного стола, покрытого ковром. И стены и потолок от старости уже потемнели и сделались кофейного цвета. | Дубовый пол был еще темней, и в комнате царствовала желтая тем- нота. Люди в этой комнате бывали раз в год, в Святую неделю, когда в ней служили молебен. За этой комнатой следовала другая, уже жилая, звали ее угольная. Была она и столовой, и спальной, и гостиной. В ней было четыре окна и тяжелая сложенная из узорчатых разно- цветных кафелей печь. Печь эта не прилегала к стене. За печью был ход, туда и выходило устье печи. Чтобы топить, сперва лезли за печь, а потом поворачивали направо в темноте. Тапливали печь дворовые бабы поочередно и таскивали всякий день скрипящие по полу концами своими вязанки хвороста и с ним, залезши к устью, прятывались и завешивались, как в конуре. Стены в этой комнате были тоже темные, но пол от частого мытья белее, чем в зале. | В комнате стояло полдюжины стульцев, длинный стол, кровать и шкафчик, который нужно было скоблить ножом, чтобы узнать, был ли он когда-нибудь крашен. А сбоку была еще комнатка, она’ состав- ляла и девичью, и лакейскую, и детскую, и в ней-то и родился Андрей Болотов. Вот вам план и рисунок сего дома, сделанвый самим Болотовым. А дворянские хоромы с колоннами появились гораздо позднее, уже после того, когда при Петре ПГ дворянство получило вольность от службы, а при Екатерине припало к государственным землям, а сверх того полу- чило от государства большие деньги в долг. До этого же покупных вещей у дворян почти не было, и вот почему Болотов так помнил всю жизнь гавкающего мопсика. Заморские вещи тогда были все наперечет. Глава третья. Жизнь в деревне, тазанье матери и отъезд в Питер. Отпуск сержанта Андрея Болотова еще не был выправлен, когда он приехал в свою деревню. За отпуском послан был дядька его крепостной Артамон, как умнейший человек в деревне. Сидел пока Болотов дома и упражнялся в рисовании и раскрашива- нии картинок. Раскрашивание называл он тогда гвазданьем. Первые познания в этом искусстве получил он еще в пансионе. Гого, что называется талантом, у Болотова не было, но был он чело- век аккуратный и терпеливый.

Page 103

102 В. ШКЛОВСКИЙ И от великого прилежания рисовал он очень много. Сперва нарисовал он и раскрасил Бову Королевича — героя тог- дашних сказок. А потом нарисовал целый фрунт стоящих в ружь? солдат и перед ними офицера с распущенными знаменами и барабанщиком с бара- баном, а так как все эти фигуры были очень нарочито велики, то Болотов вырезал их и прилепил всем фрунтом к стене подле самого того места, где сидел обыкновенно. Мать Болотова восхищалась своим сыном. На Пасху приехал и Артамон и известил, что по долговременным хло- потам и многим трудам удалось ему упросить отпустить барина своего для окончания наук до 16-летнего возраста. Наступило лето, и тут благонравие впервые оставило Болотова. Начались прогулки в рощу или пруды. Эти беспутные упражнения не понравились матери Болотова. Скоро исчезли все ее прежние похвалы, и начала она его уже и побранивать и неволею заставлять учиться. Нередко стало случаться, что, поставив сына в ногах у своей кровати, принимались она его ругать и пилить, или, как тогда говорили, тазать, и продолжала такое тазань® Целый час времени. И так это было мальчику тяжело, что лучше бы она его высекла, но нужно было терпеть, потому что старуха была нравная и легкая на гнев. Тут Болотова выручил дядя, господин Арсеньев, выписав своего пле- мянника в Петербург. Дали мальчику в провожатые Артамона и другого молодого дворо- вого Якова. Оплакала Марфа Болотова своего сына и отправила. Было это их последнее свидэние, потому что вскоре после того она умерла. В Питере Болотова отдали учиться вместе с детьми господина Мас- лова, а за ученье было заплачено вот каким образом: Яков был отдан в ра- боту на канатный двор и должен был содержать не только самого себя, но и своего барина вместе с его дядькой. Таким образом ученье Болотову почти ничего не стоило. Жил Болотов в доме своего дяди тихо, скромно, как бедный род- ственник. Сидел со взрослыми, слушал разговоры, потому что комнаты своей не имел и должен был ждать, пока все уйдут, чтобы лечь спать на диване. | | По смерти матери пришлось Болотову вернуться в деревню, уже полновластным хозяином. `° Привез он в деревню новое платье, синее суконное, с белыми боль- шими разрезными общлагами и белым же суконным камзолом и исподним платьзм. Пуговицы повсюду гладкие золотые, а петли по всем местам общиты позументом, тоже золотым. У бессольного дяди нашел Болотов несколько книг математических, печатных и скорописных, и среди них геометрию и фортификацию. Эти книги Болотов читал и переписывал. Охоту Болотов не любил, ‘лоша-

Page 104

ити ииииииииинниииннниих КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 103 дей боялся и кроме переписывания развлекался только ручным чижом, которого научил вертетвся в колесе, к колесу этому приделав гремящий позвонок. Писал Болотов много и даже начал списывать многотомное житие святых — Четьи-минеи. Но к зиме его второй и последний раз в жизни одолела резвость. Болотов увидел, как ребятишки на дворе играют в килку. Килка — это кругленький отрубок, который гонят палками, и по- хожа эта игра на теперешний хоккей. Играли в деревне тогда в эту игру не только ребятишки, но и взрослые. Завелся у Болотова и приживальщик. Но и приживальщика выбрал он с умом — из немцев для практики в языке. Правда, немец этот язык свой почти позабыл, но и сам Болотов знал мало. А между тем, от часа к часу, срок службы приближался. Пора было, оставив немца и килку, возвращаться в полк. Сперва Болотов надеялся заехать в Питер и попро- ситься на продление отпуска. Дома было устроено совещание. Приживальщик смотрел на ладонь Болотова и чертил с нее линии и на основании хиромантической науки уверял в разных благополучиях и говорил, что Болотов отлучается из дому не больше, чем на несколько недель. По хиромантической науке выходило ехать в Питер. Так и поехали, но путь был через Москву. Проехали через Москву. Доехали до Твери, и тут заговорил Артамон: «Ехать ли нам в Петербург, а не ехать ли нам прямо в полк. Забъемся мы в превеликую даль — без толку?». Болотов возразил: «Обоза-то и запаса мы с собой не взяли».—«Это ничто, сударь, — отвечал Артамон, — ехать нам в полк через Псков, извольте заехать к сестричке, а между тем извольте с мужиками отписать домой, чтоб запас и коляску везли за нами к сестрице, где мы их и дождемся». Сестра Болотова была замужем за офицером того же полка, в котором должен был служить Андрей. Дворянство тогда еще не взяло той силы, как при Екатерине. Махнул Болотов рукой на хиромантию и с горем поехал в полк. Глава четвертая. Содержащая описание начала военной службы Болотова. Дей- ствие главы этой происходит в 1755 году. Глава эта неоспо- римо доказывает пользу благочестия. Молоденький сержантик приехал в свой полк в мызу Сесвеген. Не только полк стоял в нерусском месте, но и полковник был иностранец. Этот заместитель отца Болотова по происхождению был швейцарец или, как тогда говорили, швейцар и не умел говорить ни слова по- русски. Он прозывался Планта де-Вильденберг. Сносились с ним офицеры через подпоручика Зелера, мужа любовницы швейцарца. Зять Болотова

Page 105

104 В. ШКЛОВСКИЙ приобрел уже к себе благоволение Зелера и его супруги, и полковник был к нему ласков, позволяя месяцами пребывать в деревне. Но оказалось, что положение Андрюши сложное. Покойный отец его при записи сына на службу состарил его на один год, а отпуск Боло- тову был дан до 16 лет. Когда же он приехал в полк, то по полковым спискам ему счи- талось 17. Войска готовились к походу, по этому случаю в полк был прислан список произведенных в чины. Ждал себе производства и Болотов. Но, выпросив список произвож- дения, тщетно он искал в нем свое имя. В другом же списке с досадой прочел: «За просрочку и неявление к полку — обойден». Полк тогда стоял в Ревеле. Приятели Болотова торжествовали. Их произвели не в прапорщики даже, а прямо в подпоручики. А Болотову и свет был не мил. Решили, что нужно ехать в Петербург кланяться и про- сить о производстве. Полковой командир направил мальчика к генералу- поручику, потому что сам Мог отпустить его только на несколько дней. Ранняя мудрость всегда выручала Болотова. Прямо к генералу-поручику он не пошел. «Провидению, — пишет Болотов, — угодно было вложить в меня мысль, что иттить не прямо к генералу, а зайтить напред в его канцелярию и спроситься, когда и как бы мне пред него предстать было лучше, и коль ‘блаженна была для меня мысль сия. С коликим смущением и горечью вошел я в оную канцелярию, с толиким обрадованием вышел я напротив того из оной. По особому щастью и против всякого чаяния нашел я в самих пра- вителях его канцелярии себе милостивцев и ходатаев. Они преклонили генерала к исполнению моей просьбы». Путь от Ревеля к Нарве лежит вдоль морского берега, и морской ветер умеряет там летний зной. Зрелище моря было для Болотова ново. Он смотрел то вдаль, то на берег. Берег около Ревеля похож на каменную стену. У самой воды неши- рокая полоса сажен на 20 или на 30, поросшая лесом, а дальше утесистая крутая сланцевая гора. Дорога местами шла по краю этой горы, и тогда прибрежный лес казался кустами, а крутизна такой чрезвычайной, что нельзя было смотреть вниз без опасения обморока. Болотов для того, чтобы посмотреть вниз, ложился на край горы, и то голова его кружилась. По сторонам дороги шли леса. В лесах росли грибы, что доставляло особенное удовольствие Болотову, так как время было постное. В июле месяце доехал Андрюша до Петербурга. Он разведал о жилище графа Шувалова. Дом этот и сейчас стоит в Ленинграде па Итальянской улице, но только тогда он был так покрыт

Page 106

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 105

украшениями, точно, или ак в то время говорили властно, его покрыли кружевами. Болотов смотрел на дом с внутренним ужасом. — О, дом, — говорил сам себе Андрей, взирая на великолепные па- латы, — от тебя проистекло мое злополучие, исправишь ли`ты оное или нет, и с печалью или с радостью буду я от тебя возвращаться. С робостью спросил Болотов, куда надлежит подать ему пакет, ему ответили, чтоб он шел в дом шуваловского любимца господина Яковлева. Смиренно пришел Болотов и к этому дому, вытащил из обшлага накет с челобитной и отношением полка и вдруг с ужасом увидел, что пакет распечатан. Каким это образом сделалось, неизвестно, потому что берег пакет Болотов, как глаза. Горе было великое, но Болотов сообразил, что пакет можно подпе- чатать. Побежал он в Гостиный двор ‘благим матом, чтобы купить’ там хо- рошего английского сургуча. Кулец удивился Болотовской поспешности, но < изумлению дворянчика взял за сургуч обыкновенную, а не трой-' ную плату. Схвативши сургуч, побежал Андрюша к себе в квартиру и кричал, еще не войдя в горницу, чтобы бежали скорей за огнем. Но, чем более он спешил, тем медленней и хуже делалось ‘дело. = В квартире не случилось ни одного огарочка свечи. Наконец при- несли какой-то осколочек курящейся лучинки. Болотов схватился за сургуч, нет сургуча — пропал. И сколько он ни говорил: «Господи: помилуй», и сколько ни шарил по карманам, — нет сургуча. Вздурился Андрей от горя и досады. Схватил шляпу и хотел бежать опять в ряды покупать, как слуга остановил его, сказав: «Постойте, сударь, не провалился ли он сквозь карманы,—мне помнится, что в одном была дырочка». И действительно проклятый сургуч лежал’ в кафтанных фалдах. Но горе на этом не кончилось: Проклятая лучинка надымила на всю комнату и погасла. Начали вздувать новый огонь, опять прошло несколько минут. Наконец принесли огонь. Начал Болотов подпечатывать дрожащими руками, но сургуч закоптелся, да еще капнул мимо печати. «Ой, беды по бедам», закричал Болотов и, пустившись на отвагу, опрометью побе- жал к господину Яковлеву. На счастье он застал его еще дома и не вышедшим из опочивальни. Болотов успел даже перевести дух и осмотреться: Зал был полон людей. Тут были и знатные особы и низкого состояния люди, и все с подобо- страстием дожидались выхода в зал любимчика графского, для того чтобы он принял их просьбы.

Page 107

106 в. ШКЛОВСКиЙ Изумление Болотова еще более увеличилось, когда он увидел, что самые генералы в: лентах и кавалериях не осмеливались прямо войти в яковлевскую предспальню, но с уничижением спрашивали у стоящих подле дверей лакеев, можно ли им войти, и не помещают ли они Михайле Александровичу, как называлась сия особа. Прождали Яковлева еще с добрых четверть часа, но, наконец, рас- пахнулись двери, и графский фаворит вышел в зал в сопровождении мно- гих знаменитых людей и по большей части таких, которые были старше его чином. Не успел он показаться, как все сделали ему поклон не с меньшим подобострастием, как бы и перед самим графом. Болотов стоял посредине зала на самом проходе. И по природной своей несмелости уже суетился в мыслях, но случайно Яковлев первым посмотрел на него и сделал ему легкий знак. Болотов подступил к любимцу графа трепетными ногами и подал письмо, трепеща, чтобы не заметили, что оно подпечатано. Яковлев с величавой осанкой принял пакет, раздернул надвое пакет и бросил на пол. Сердце Болотова трепетало и обливалось кровью. Кругом все стояли в глубочайшем молчании и глядели на Болотова, так как Яков- лев читал бумаги его долго и со вниманием. Болотов трепетал. И молился высшему существу, такому, каким он мог себе его представить, т. е. более чем полным генералом. Вдруг случилось чудо. Яковлев, не дочитавши письма до половины; взглянул на Болотова и спросил: — Не Тимофей ли ты Петровича сын? — Бго, милостивый государь мой. — О, — сказал Яковлев, — батюшка твой был мне милостивец, ия никогда не забуду его к себе приятство. Сказав это, Яковлев продолжал читать. Но на душе Болотова встало солнце и прогнало весь мрак его сомнений. Господин Яковлев, прочтя до конца челобитную, добавил: — Хорошо, мой друг, ходи только к обедне, и чтобы я тебя всякий день здесь видел. Болотов не понял, что эти слова значат, и стоял в замешательстве. Принявши прошения, уехал и Яковлев. Просители провожали его. После отъезда Яковлева Болотова обступила целая толпа молодых сер- жантов. Оказалось, что это все люди, обойденные производством. Они жили в Петербурге более месяца и ни того, ни сего получить не могли и были бы уже рады, если бы им отказали. Оэтерли они уже все стенки в передней, и только им было добра, что ходить к обедне. Оказа- лось, что Яковлев был человек набожный, а кроме того забавник, и решил он пошутить с непроизведенными сержантами и играл со всеми ими невин- ным способом: он заставлял сержантов каждый день ходить к обедне и в ту же самую церковь, в которую сам ездил.

Page 108

чнннинаионноннииролинииииноналииаиннананавинниаининанолинининананониинолаолиодоинаиииинивонивининань КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНВ БОЛОТОВЕ 107 И сам присматривал за ними, кто из них богомольнее и смирнее. А на утро они опять приходили к нему, и, когда Яковлеву было до- сужно, говорил он одним похвалы за молитву, а другим выговоры и ос- меяние. Если кто молился плохо, то назначал ему Яковлев встряхивать Невский, т. е. итти пешком на богомолье в Александро-Невский монастырь, что от Итальянской улицы не близко. Или назначал Яковлев сержанту положенное число поклонов, да с тем, чтобы молился он в церкви перед ним. Люди сержанты были моло- дые, и им эта игрушка уже наскучила. Болотов был молод и смирен, он решил, что приказание нужно исполнять точно, и, ни мало не медля, прямо из передней пошел тотчас в ту церковь, где находился Яковлев. Он стал на таком месте, где Яковлев мог его совершенно видеть, и начал молиться наиприлежнейшим образом. Это возымело хорошее действие. Господин Яковлев примечал все движения Болотова до наималейшего. Болотов молился аккуратно, как артикул метал. По утру на другой день пришел Андрей в переднюю первым и в зале место занял, а вскоре пришли и другие сержанты. Яковлев вышел к ним в халате и начал с ними забавляться и публично хвалил Болотова, говоря, что хотя он и моложе всех, однако прилежнее всех молится богу. Расспрашивал Болотова о матери, о полку и говорил с ним ласково и приятно, однако о производстве не упомянул ни единым словом. Проводив Яковлева к обедне, побежали сержанты в канцелярию и справились, нет ли новых о них приказаний. С радостью услышали они, что челобитные их отданы в канцелярию, и что дело только за подписью графа. И так начал жить Болотов в Петербурге, питая сладчайшие надежды и ходя ежедневно к обедне. Так как все послеобеденное время делать ему было нечего, то ходил он по городу. Так попал он в Академию, где.тогда торговали книгами, и там купил «Жиль Бляза». Эта книга тогда только что вышла. Наконец приехал граф Шувалов из Царского села и решил сержан- товскую судьбину. Однажды, не зная еще о графском приезде, пришел Болотов очень рано на двор к господину Яковлеву. Не успел он войти в канцелярию, как бросились на него канцелярские служащие и начали щипать и сдирать с обшлагов его позументы. Болотов понял, чтф это обозначает, и с неописанной радостью усту- пил им эти лыки. Тут вышел сам Яковлев и поздравил сержантов с производетвом. Причем заявил, что производит он всех за одного Болотова и его к молитве прилежности. Болотов был произведен со старшинством наравне с прочими, но так как вакансии в его Архангелогородском полку все были заняты, то приш= лось ему ехать сверхкомплектным.

Page 109

108 В. ШКЛОВСКИЙ Радость Болотова была велика. Не успел он подойти к караульне, как первый же часовой, увидев его, как офицеру ружьем своим отдал честь. Это так понравилось Болс- тову, что он пошел обратно, и опять ему отдали честь. Он шел, выставляя свой`темляк, чтобы все видели и знали, что он офицер и человек патен- тованный. Одно его огорчапо, что гвардейские солдаты ему честь не от- давали. Глава цятая. Содержащая описание занятий гокус-покусным или фигляр- ным искусством, а также описание выступления армии рос- сийской в поход против короля Фридриха, многими называе- мого Великим. Обратный путь Болотова к полку был благополучен. Только при переправе через одну из рек сорвалась лошадь с плота. Река была неболь- шая, но быстрая и стремительная. Болотова сорвало с лошади, и осталось у него только силы кричать: «Ах, Яков, Яковушка, спаси». Два раза подплывала добрая лошадь к берегу, но не могла выбраться из воды из-за глубины и крутизны берега. Более ста сажен несло путников вниз по течению. Наконец Яков усмотрел кустарник на берегу и направил на него лошадей. Здесь было за что ухватиться, и лошади справились. Насилу вышли на берег, и тут случилось новая беда. Вода с обоих текла ручьями, но время было теплое, и не это Болотова испугало. В тороках у седла был у него сахар, и сахар этот подмок. Развернули его из бумаги, но оказалось, что сахарная голова растаяла почти наполовину. Горе взяло Болотова. Что делать. «Е‘ць, Яков, — сказал он, — сколько можешь, и мне подай». Яков’ поел-поел, но скоро сказал, что больше не может, и ему уже тошниться начинает. И Бэлотов поел и тоже. съесть не мог всего. Пришлось с горя отдать сахар проезжим чухонцам. В полку Болотова приняли хорошо. Службы ему почти никакой не было и состоял он вроде как адъютантом при одном ротном командире, хорошем и всегда пьяном человеке. Если бы не белая горячка ротного ко- мандира и не черти и зеленые мальчики, которых он в своей комнате ловил, то жили бы офицеры в своей горенке мирно. Офицер был князем и кроме белой горячки отличался чрезвычайной ленью, которая доходила до того, что он иногда по целой неделе не умы- вался и не чесал себе голову. А.чтоб не одеваться, то целый день, даже без исподнего платья, в тулупе валялся на кровати. Но и здесь Болотов нашел себе развлечение. Один из унтер-офицеров полка знал гокус-покус или фиглярное искусство, которому научил его некий еврей.

Page 110

. - КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 109. .. о ‘ Никак не соглашался он открыть Болотову все свои тайности, но когда Болотов обещал фокуснику сержантский чин, то искусник смяг- чился. Трудно изобразить всю радость Болотова, когда он увидел и узнал, что все мнимые эти непостижимости составляли сущие безделицы и зави- сят единственно от некоторого проворства рук и от фальшивых инстру- ментов. Быстро научился Болотов этому искусству. Унтер-офицер стал сер- `жантом, а в награду сверх того подарил офицеру список со знаменитой тогда трагедии г. Сумарокова «Хорев». Фокусник сам умел ее читать и научил Болотова прокрикивать стихи и с жестами делать декламацию. Тихая жизнь нарушена была только тем, что отправили подпоручика к Родервигу. Здесь была каторжная тюрьма, учрежденная еще Петром Г. Петр хотел л устроить здесь также порт, соединив остров Рогер с. бе- ‘регом. Работа каторжных состояла в ломании в тутошнем каменистом оереге камней, в ношении их на море и кидании в воду, дабы сделать от `бёрега до острова каменную широкую плотину, которую они называли мулей. Но вот этого самого сделать было и не можно, потому что, как скоро от берега удалялись, то начиналась более чем тридцатисаженная глубина. Дно морское было так гладко и каменисто, что никак нельзя было ‘утвердить основание. Одна большая буря раскидывала и сносила то, что в лет пять наки- дано было. Со всем тем сделано было тогда сей мули.более 200 сажен: Впоследствии, при Екатерине, муля была почти готова, и императ- рица проехала по ней в карете, с четверкой лошадей в ряд, а после этого мулю опять размыло. Каторжных водили на работу; окруженных со всех сторои беспрерывным рядом солдат с заряженными ружьями. А чтобы они во время работы не ушли, то была сделана в начале муле маленькая крепостца, в которой ставились часовые, а, кроме того, на мули были пикеты и команды. Тюрьма расположена была в самом местечке. И состояла она из”тол- стой стены, внутри которой была огромная связь, разделенная`внутри на казармы. от. Каторжников было около тысячи. Некоторые жили внизу”на нарах, но большая часть спала на привешенных к потолку койках. Среди каторжников было много мастеровых, которые _ занимались своими рукоделиями. От этого сильно наживались Командиры, `‘потбму что те каторжники, которые имели больше достатка, пользовались и не- которыми перед другими выгодами. Они имели на нарах собственные свои отгородки и даже ‘каморочки и не хаживали по благосклонности командиров никогда ‘на работу.

Page 111

ЧО ООО оиннанининиииени 116 в. шкловский Иванир иннплиаонаннинонилаванннпивааананнаниииаванинвананаиваиониинииевананиваниниинниние А на работах было тяжко. Стоять нужно было и каторжным и сол- датам на ветре, дожде и снеге без всякой защиты. Хуже других было среди каторжников сектантам, потому что велено было их заковывать в тройные железа. Стоял Болотов тихо, смирно, за девицами не ухаживал, потому что. ему казалось, что все дурно и стыдно, и был он сам не свой, когда бывал в компании с молодыми девицами. Бегал от них, как от огня, и доходил иногда прямо до дурачества. Смолоду Болотов любил разговаривать больше со стариками, дру-- жил с ними и любовался их милым покоем. За тихое поведение имел от хозяев Болотов всегда уважение... стол, комнату и содержание своей лошади. В долгие вечера отправлял Андрей Тимофеевич все ротные дела, а исправивши их садился за свой стол и начинал приватную работу. Он переводил книгу «Малослыханная‘ и бедственная жизнь и похождения Якова Пикартуса, бывшего потом милордом в Англит». А потом, если оставалось время, играл со стариками в ломбер по полукопейке. 17 апреля 1757 года полк получил секретный ордер, чтобы ему не-- медленно выступить из своих канонир-квартир и итти в Ригу, как назна-- ченное для рандеву всей армии место. Болотов расстался с семейством, в котором жил, и выступил вместе с полком. До Риги полк шел прохладно, но в лагере под Ригой было получено приказание, чтобы офицера все ненужные вещи оставляли и повозки об-- легчали. Турили к этому и понуждали чрезвычайным образом. Офицера, сошедшись, жаловались друг другу и говорили, что ежели ‚И впредь все будут такие порядки, то толк не велик будет. Однако ропот не помог. Начиналась великая война, называемая потом семилетней. Прус-- сия боролась с Австрией. На стороне Пруссии было подымающееся эко- номическое значение страны и новый военный регулярный строй. В борьбу против Пруссии вступила и Франция, а наконец и Россия. При российском дворе боролись послы, перенанимая армию российскую. И вся война потому носила странный и нерешительный характер. Но в начале войны казалось, что дело будет решено скоро, так как Пруссия была окружена врагами со всех сторон. Архангелогородский полк, вместе с Гренадерским и Ростовским.. составили одну бригаду. Армии было приказано итти церемонией в город Ригу и перейти по, сделанному мосту через Двину-реку на отведенные на той стороне лагеря. У всех солдат воткнуты были на шляпы зеленые древесные ветви, как бы для предвозвестия будущих побед. Перед армией маршировали собранные курьеры всех полков той бригады, с распущенными значками при предводительстве своих квартир-

Page 112

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 111

мейстеров. Эга команда с разноцветными своими маленькими знаменами составляла первое великолепие шествия. Потом шел штат, и ведены были ‚запасные лошади командующего бригадой генерала. Прекрасные попоны лошадей увеличивали великолепие. По всей армии у всех генералов попоны были одинаковые и хотя не богатые, но великолепный вид представ- ляющие. Они сделаны были из вощанки, но расписаны и размалеваны раз- ‹ными красками и издали казались шелковыми. На попонах изображены были золотом вензеля и гербы генералов. За генеральскими лошадьми шли пушки с ящиками снарядов. Затем ехал сам генерал в сопровождении своего штаба. За генералом шли полки ‘церемонией, с распущенными знаменами, с барабанным боем и с военной музыкой. На гренадерах были кожаные и наподобие древних шишаков «сделанные каскеты с плюмажами, что, конечно, увеличивало великолепие. Болотов шел со своей ротой, он был полон убеждением в храбрости и непобедимости наших войск и мечтательным воображением о том, что русские войска по множеству своему могут заметать немцев шапками... Глава шестая. ‘\Ю походе русской армии, разорении мирных жителей, первых трупах и других военных предметах. В походе войска шли медленно, только пройдут немного, вдруг за-_ ‘кричат: «Стой». Трудно было двигаться по плохим дорогам, глубокими ‘колоннами. Болотов ехал с переводным романом в кармане на смирной .лошади. И, как скоро закричат: «Стой», немедленно принимался читать. На 22 мая полк был уже на чужой польской земле, и тесто делали в мешках, а пекли хлеб в полевых печах, выкопанных наподобие нор. ‘Со всем тем хлеб вышел порядочный. К 28 числу, пройдя через Ковну и перейдя реку Неман, армия оста- вила свои обозы и, взяв провиант на трое суток, пошла вперед. И 28-го, накануне Петрова дня, вся армия была построена на про- ‚странном поле в ордер баталии (в боевой порядок) в две линии. Оказалось, ‘что.это опять маневры. Фельдмаршал проехал вдоль строя и любовался зрелищем много- ‘численного полчища народа, в его повелении находящегося. Он ехал ‘< многочисленной свитой из множества генералов и иностранных воленте- ‘ров, а также нескольких десятков чугуевских казаков, гусар, кирасир и других конных войск. Бригадные командиры при приближении фельд- маршала скакали к нему и отдавали ему честь шпагой. А бригады в то время производили гром на барабанах, играли во всех полках музыкой и преклоняли знамена. Потом началась примерная стрельба. По выстрелу сигнальной пушки стреляли полковые орудия, потом ито вторичному сигналу стреляла вся армия по шеренгам, а по третьему

Page 113

112 В. ШКЛОВСКИЙ .ь сигналу учинен был всей армией из пушек и мелкого ружья генераль-- ный залп. На следующий день парад продолжался уже по случаю благополуч- ного взятия пограничной крепости Мемель. Стрельба была столь велика, что нечаянно зажглись соседние де- ревни, и пожар чуть не уничтожил всю нашу артиллерию. Стояли в лагере почти целых десять дней, давая тем временем прус- скому королю оправиться. Потом прошли немного и в другом местечке опять стояли четыре дня. К 15 июня пришли к польскому местечку Вержболово. С этого места начиналась прусская. земля. На прусской земле на ночь начали окапы- ваться и строить бикеты и редуты, утомляя этим солдат до чрезвычайности. Кроме того перед. фронтом ставили рогатки. Скоро начались уже и передовые стычки. При русской армии были казачьи части, а также отряды легких народов — конных киргизов и баш-- киров. Эга легкая кавалерия не имела успеха при первых столкновениях с пруссаками, но причинила жителям армии великое зло. Войска, будучи рассылаемы всюду для разведывания о неприятелях, жаловались на то, что будто мужики из деревень в них стреляют. И потому не стали щадить ни виновных, ни правых, и во многих местах от жадности к прибытку начали производить большие разорения. Жителей из селений не только разгоняли, но и мучали, били и гра- били, а иногда и сожигали. „Слух об этих разорениях и варварствах рассеялся повсюду. Но раз-- лакомившихся наших казаков после и унять не было способа, и причинен-. ные ими. разорения самим русским обратились во вред. Пока же русские войска шли по большим дорогам, местами еще не разоренным. Деревни удивляли русских чистотой и хорошим располо-. жением. Дороги повсюду были хорошие и в низких местах мощеные. И так как еще не было произведено никакого разорения, то жители находились перед своими домами, а немецкие бабы и девки поили водою мимо идущих солдат. Фридрих в это время был в Австрии, двигаясь, как всегда, по. внутренним операционным линиям и кидаясь то на одного, то на другого противника. Наши войска входили в страну почти без сопротивления. На тре- тий день окрестности изменились — показались разоренные дома, в кото- рых не было не только ни одного целого окна, но даже ни одной целой печи. Все было уже разграблено и увезено. И одни только перья и пух рас- сыпаны были на полу в избах, ибо наволочки казаки с собой увозили, вытряхивая перины наземь. Скоро, за городом Гумбиненом, в котором приводили к присяге императрице Елизавете всех немцев, увидел Болотов первого неприятеля. Однако не живого, а убитого. "

Page 114

анионов, КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕВ БОЛОТОВЕ 113 В лесу, на походе, сказали ему, что в стороне под кустом лежит тело. Болотов с великими любопытством поскакал посмотреть. Под кус- том лежал человек крупного роста и с большими усами. Лежал навзничь, совершенно обнаженный и от жары весь раздувшийся и отекший, как от водяной болезни, так что без ужаса и сострадания смотреть на него было невозможно. Вести о грабежах поступали со всех сторон. Женщины прятались от казаков в камышах, но их и там находили... Здесь увидел Болотов в первый раз виселицу и не сразу понял, что это: значит. Полк вывели во фрунт и окружили им какие-то сооружения. Солдаты увидели несколько скованных прусских мужиков. Преступление крестьян состояло в том, что они стреляли из-за кустов по нашим солдатам, и так как беспокойства эти были весьма часты, то определено было для устра- шения прочих нескольких пойманных казнить смертью. Повесили перед полком тогда двух, а одиннадцати человекам, пре- ступление которых не было доказано, отрублены были на руках пальцы.. после чего они были отпущены. Экзекуция не помогла делу, и поездки за сеном стали огасными предприятиями. В прочих продуктах у армии не было недостатка. Скота и крупного: и мелкого, а особенно гусей, было много. Барана пскупали у казаков по 10 копеек, а гуся за 5 копеек и за 4. Это происходило потому, что жители, разбегаясь в леса, успевали угонять с собою только крупный скот. В этих же местах встретились русские в первый раз с картофелем.. Во всех ближних и дальних местах насажены были большие огороды. и так как он уже начинал поспевать, то солдаты скоро о нем прознали, и он в один миг очутился во всех котлах варимым. По непривычности к этой пище произошли в армии жестокие поносы, так что фельдмаршалу при-- шлось переносить на другое место свою палатку, а среди солдат умерло несколько сот человек. Не нужно удивляться на те грабежи, которые производила русская армия. Это было в нравах тех времен: и почти покровительствовалось. И до 1812 года в русской армии выражение «поднять на царя» обозначало разграбпение какой-нибудь местности. И грабеж таким образом был освящен самым именем правительства. После 1812 года выражения из- менились. Глава седьмая. Содержащая описание Эгерсдорфского боя. Так как это един- ственный бой, виденный Болотовым, то глава будет длинная. ‚Армию в походе можно сравнить с большим и многонародным го- родом. В таком городе человеку, находящемуся в одном углу, нельзя знать, что на другом краю делается. Самые предводители не могут в точ- ности знать всех подробностей при баталии. 8. Краспал Новь № 12

Page 115

114 В. ШКЛОВСКИЙ —_—_—_—___————д Общее смятение и замешательство, шум, вопль, густота дыма и по- всеместная опасность осведомленности препятствуют. Эгерсдорфское поле высокое и ровное место, не столько широкое, сколько длинное: в ширину оно не более полуверсты, а в длину версты на полторы или на две. С двух сторон окружал это место большой частый и густой лес, ас третьей стороны пересекал поле глубокий овраг с протекающей в нем не- большой речкой, впадающей в реку Ревель. Таким образом окружено это место почти со всех сторон, и выход из него только в двух местах: в одном краю, где между лесом небольшая прогалина, а на другом — между лесом ‘и оврагом также небольшое пустое пространство шириною на четверть или на полверсты. Место это, по тогдашним понятиям, было для боя удобно, по причине прикрытых флангов. На этом месте разбили лагерь. Неприятеля никто не чаял, и думали все, что он не иначе, как верст за сто. Перед полуднем, однако, услыхала армия вдали три пушечных вы- <трела, а потом еще два. Армия насторожилась, но так как никакого шума ‘и приказаний не делалось, то сочли войска выстрелы эти`за наши. И тот- час же перестали о них думать. И только через час времени сделалась в армии великая тревога. Началось ужасное скакание, гоньбы адъютантов и ординарцев и военное замешательство. Войска построились во фрунт и помышляли, что не иначе как неприятель уже наступает. Но ожидание не долго продлилось. Опять прискакали вестники с повелением, чтобы солдат распустить опять ‘по па- латкам и впредь уж слушать сигнала из трех пушек. Только успели разойтись солдаты, в часу четвертом после полдня ‘услышали все сигнал к тревоге. Войска опять построились во фрунт, и все уже меньше боялись, чем прежде, думая, что опять распустят. Но приехали предводители бригад и вдруг повели полки с распущенными знаменами вон из лагеря. Тут затрепетало сердце Андрея, и простился он с лагерными своими знакомцами жалобно и поспешно. Думали все, что идут прямо к неприятелю и не только его увидят, но тотчас начнут с ним драться. Но, выйдя в поле, не приметили в оном ‘ни одного человека и удивились в том чрезвычайно. Несмотря на то, ста- новили все выведенные полки в порядок и построили их версты за две в две линии между обеими находящимися среди поля деревнями. Построились, а потом, не сделав ничего, а только сожегши одну де- ревню, повели войска обратно в лагерь. Ночь была тревожна. Солдаты спали уже усталые, потому что строй того времени был трудный и путаный. Произносились тогда двойные и тройные команды, например: «полурядами и четверть шеренгами, во фрунт, вперед и назад, а также назад и вперед». Или так еще: пополушеренежно, наружные трети рядов, вперед и назад, влево и вправо, а также вправо и влево, заходи».

Page 116

и та ннинноианиьы в КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 115 Но утром забили не генеральный марш, а зорю обыкновенным поряд- ком. Тишина и спокойствие продолжалось до двенадцатого часу, как вдруг нечаянный пушечный выстрел обратил всеобщее на себя внимание. Потом раздался второй и третий. Опять повели войска с распущенными знаменами. С трудом продра- лись через тесные проходы в поле. Целая половина поля покрыта была многочисленным народом. Фрунты обеих линий были между собою на такое расстояние и в длину простирались так далеко, что концы не можно: было никак видеть. Две линии стояли неподвижно, а между ними скакали конницы, командиры, адъютанты, ординарцы и суетились военноначальники. День случился прекрасный. Оружие блистало. Но пруссаки не поже- лали принять боя. Войска стояли бесцельно. Стояли более двух часов, и день уже начал клониться к вечеру. Тогда, выстреливши несколько раз: из большой пушки в лес и сжегши вторую деревню, повели военноначаль- ники полки обратно. Но вечер был тревожен. Наши войска услыхали сигнальный вечерний пушечный выстрел в неприятельском лагере, а потом услыхали все, как били прусские ба- рабаны вечернюю зорю. К ночи был роздан по всей армии приказ, чтобы солдат всех вывести: во фрунт, и чтобы полки в ружье ночевали, снабдив себя провиантом на. трое суток. Все заключили, что на утро лагерь снимается, и армия идет в поход. Спали тревожно. Войска Фридриха были для всех знамениты победами, порядком и оружием. Наши войска рассчитывали на многочисленность и секретные шуваловские гаубицы. Гаубицы эти возили при строе. Дула их были за- крыты медными сковородами, замкнуты на замок и запечатаны. 19 августа предводители на военном совете единогласно решили, что неприятель не хочет дать баталии и боится показаться в поле и наме- ревается, очевидно, только защищать проходы через лес. Поэтому решили итти на неприятеля, обходя лес. Решено было обоз оставить на месте и итти, взяв провианту только. на трое суток. Таковы были распоряжения с нашей стороны. Но пруссакам наши намерения обойти их кругом были ведомы, и они решили воспользоваться случаем и напасть на нас врасплох в то время, когда армия только что тронется с места. И так утром армия русская двинулась. На узком проходе случилось к несчастию нашему протекать грязному ручью. Через этой ручей проби- раться должны были передовые обозы, и так как при этом получали они небольшую остановку, то получилась теснота и замешательство. И вот в самое это время, когда войска с обозами были перемешаны, и узкий про- 5

Page 117

116 | _ в. Шкловский

ход, через который главной армии выходить надлежало, был забит, в самое это время тихая молва по всему войску и обозу начала разноситься, что неприятель наступает и уже близко. Молва обратилась в общий шум, и слышен был уже крик: «Неприя- тель, неприятель!». . Действительно, Московский полк, который был от этого узкого места вправо, увидел неприятеля и, что удивительнее всего, недалеко пе- ред собою. И никому неизвестно было, как неприятель сквозь свой даль- ний лес прошел, как на поле вышел и как успел построиться на простран- ном Эгерсдорфском поле. Сделалось тогда всей русской армии и обозам смятение. Кричали: «Сюда артиллерию!. Другие кричали: «Конницу посылайте, обозы прочь!». Все с помертвелыми лицами что-то приказывали. Полки про- дирались через обозы вправо и влево, влево и вправо и без всякого порядка. Одна дивизия все-таки под начальством Лопухина успела построить- ся. С болышим трудом строились русские войска. Болотов выдрался к полю. Место его было на пригорке. Прусские мундиры ясно виднелись через кустарник, которым порос склон. Сражение началось в начале 8-го часа. Погода была тихая, и солнце сияло, как позавчера. | Пруссаки настулали прямой линией, делая семьдесят пять шагов в минуту по артикулу. Наступление шло правее места, где стоял Болотов. Пруссаки шли и, пришедши в размер, т. е. на действительный ру- жейный выстрел, дали залп. Русские не отвечали. Пруссаки, давши залп, не останавливаясь, продолжали наступать и, зарядивши на походе свои ружья и подойдя еще ближе, дали второй залп всей своей первой шерен- гой. Русские не стреляли. Уже у соседних полков пошел слух, что немцы заговорили наши ружья. И после второго залпа пруссаки продолжали наступать дальше, и в походе заряжали ружья, и, зарядив оные, дали третий преужасный ‘залп. И вдруг загорелся и с нашей сторсны пушечный и ружейный огонь, но не залпами и без порядка, хотя и гораздо сильнее прусского. С этой минуты и пруссаки перестали стрелять залпами. Огонь сде- ‘‚лался с обеих сторон беспрерывным. И нельзя было уже отличить нашей стрельбы от неприятельской. Только можно было отличить шувалов- <кие гаубицы по их особенному звуку. Гаубицы в бою распечатали, и дуло у них оказалось особенное, не круглое, а овальное, для картечного боя. Скоро от беспрерывной стрельбы дым так сгустился, что обеих сра- жающихся армий не было уже видно. Только самые кончики сражаю- щихся фронтов не потонули в дыму и представляли собою зрелище тро- гающее. Обе линии находились весьма близко друг от друга и стояли в огне беспрерывно.

Page 118

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 117 Наш фронт во все время баталии стоял непоколебимо. И первая шеренга как села на колени, так и сидела. Прусский же фронт был в беспрерывном движении. Архангелогородский полк, к которому принадлежал Болотов, в баталии участия не принимал. Прусские ядра ложились, не долетая до него, так как расположение полка было несколько в гору. Однако вдруг затрещал в другом ‘влево стоящем полку мелкий ружейный огонь. Потом услышан' был шум и стрельба, а в против полка стоящей батарее произошло великое замеша- ‘тельство. Кричали: «Сюда, сюда! Ворочай картечью, картечью!». Пушки повернули, и началась стрельба преужасными залпами. Но неприятеля видно не было, и звук стрельбы вдруг исчез, потом и самый шум начал мало-по-малу утихать. Солдаты спрашивали, чтф случилось у едущих с левого фронта,.и вот что узнали: На самом левом фланге стояли донские казаки. Они поскакали ата- ковать стоящую позади болота неприятельскую конницу. Они загикали ло своему правилу и опрометью наскакали на пруссаков, попукивая из своих винтовок. Но неприятельские кирасиры и драгуны стояли непод- ‘вижно, и казаки, не дойдя до строя, повернулись назад. Нелриятельская кавалерия погналась за казаками и, 'обскакивая болота, гнала их к нашему фронту. Наша пехота, видя скачущих на себя казаков, принуждена была раздаться. Прусская пехота, поэскадронно, гонясь за казаками, текла, как быстрая река, и вломилась в наш ряд. Передний эскадрон уже прорвался за фронт и, рассыпавшись, ‘рубил всех. Но батарея, по счастью здесь забытая, успела повернуть пушки и дала из них картечный залл. Батарее случилось выстрелить поперек скачущих друг за другом прусских эскадронов. Картечь, вырвавши почти целый эскадрон, разорвала тем стремление и скачущих принудила назад обернуться. Пехота к тому времени сомкнулась, и прусская кавалерия погибла наижалостнейшим образом. В остальной линии продолжался огонь жестокий, однако не с рав- ными преимуществами. Неприятели имели более выгод, нежели наши. Их атака была ведена по сделанной наперед диспозиции. В тылу у них были резервы. Что же касается до наших, то они этих выгод не имели, ибо цис- позиции никакой не было сделано, и все выдирались, как умели. И хотя наша армия была многочисленней прусской, но дралось с нашей стороны людей гораздо меньше, чем с неприятельской. У неприятеля была целая линия, а у нас только одиннадцать полков. Таким образом был прижат наш фронт к лесу. Пруссаки в некоторых местах прорвались уже в самые обозы. Тут сделалось тогда наиужаснейшее смятение и бериберда. Но тут же случилось непредвиденное для пруссаков обстоятельство. Наши стоящие за лесом полки, бросив пушки и ящики патронные, бро- ‹ились через густой лес на голоса погибающих.

Page 119

——ы—ю—ы—ы—ы—ы——о—ы—»—»„„_—“—=—=ы=—ы—=—=—ю_—ю—_—»—»_„_._—»—_——“—=—=—ы=ы—5—=ы—»—_ю„_—ю»—ыю»—»—»—»_»_»_“<»—_——ы—ы—ы—ы——ы=—»—»—_„.„———»ы—ы—ы—ыыы—“—ЫШ—ДШ———ншЫ——Аыын-—аы 118 В. ШКЛОВСКИЙ

Прошло два полка — третий Гренадерский и Новгородский — и уда- лось им выйти в самое нужное место, туда, где разбитые полки дрались. уже рука в руку с неприятелем. Свежие полки попали на то время, когда прусский строй в победе расстроился. Полки, давши залп и подняв военный вопль, бросились в штыки на неприятеля, и это решило судьбу боя. Стрельба ослабла, и дым рассеялся, и с места, где стоял Арханге- логородский полк, вдруг увидел Болотов, что пруссаки неожиданно начали ретироваться. А потом, бросив строй, побежали. Тогда и левый фронт побежал прямо через кустарники и болота в: кусты. Солдаты бежали, смеясь и крича: «Ступай, ступай, наша взяла!. И так неожиданно и безначально кончилась эта битва нашей победой над: пруссаками, почти единственной. Но русская армия пруссаков на преследовала, а почему, о том в. дальнейшем будет объяснение. Войска остались на старом месте, разби- вая лагерь и разбираясь в обозах. Севши на свою смирную лошадь, поехал Болотов осматривать место. баталии. Весь пологий косогор, на котором стояла и дралась прусская’ линия, устлан был мертвыми телами: все пруссаки лежали уже голые, и с них не только чулки и башмаки, но рубашки были содраны. И непо-- нятно даже было, кто это так успел спроворить, потому что время было чрезвычайно короткое, и баталия едва только кончилась. И тем не менее успели так этих людей обнаготить, что при всяком человеке лежала одна только деревянная из сумы колодка, в которой были патроны, и синяя' бумажка, которой они были прикрыты. Убитые люди были крупные, здоровые. Маленькие и вверх взвихренные усы придавали мертвым вид. военный и героический. Глава восьмая. Рассказывающая 0 странном нашем стоянии на реке Аале и о поспешном русских войск отступлении. Неприятель после боя преследован не был, но на утро забили не- зорю, а генеральный марш. Выступили в поход ранним утром и пошли через лес узкими прохо-- дами. Целую половину дня тащились полки четыре версты, проходя ле-- сами и кустарниками. День случился жаркий, и духота такая, что не знали люди, куда деваться. Пуще всего досаждало всех то, что на каждом почти шагу полки останавливались и заставляли промедливать минут по нескольку. Не успеют сажен десять или двадцать отойти, как закричат: «Стой», и стоят. полки, и пекутся на жару солдаты, а там опять двинутся шагов на пять... и опять стой.

Page 120

чннииананаиииивноанннаанинаииниианиинавиинниаанинавиаиннаниинннииоаннииь КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 119

Офицеры от жары пили воду с уксусом, но стоил уксус рубль штоф. Отошли не более, как пять верст, и опять стали лагерем. На другой День опять заиграла музыка генеральный марш, и с остановками опять прошли версты четыре. И тут, выбравшись на поле, увидали берег реки Ааля. Через реку, шириною так сажен в десять или пятнадцать, мостов не было, а на другом берегу стоял на горе весь неприятельский лагерь. Скомандовали: «Стой», и. наша армия также стала лагерем. Неприя- тель выставил пикеты, а впрочем жизнь на том берегу вел тихую и мир- ‘ную. Видны были разъезды, видно было, как пруссаки сменяют караулы ‘на своих батареях и как яснятся их ружья на солнце. Ночь наши войска провели в худом покое, и только офицеры имели палатки. И те спали оде- тыми и даже в офицерских шарфах и знаках. Пушки были заряжены ядрами и картечью, и канонеры стояли с зажженными фитилями. Ночь случилась очень темная. Болотов в своей палатке заснул, и вдруг прибе- жали сказывать к нему, что в лесочке, находящемся за сто сажен от фронта, слышен шум и шорох. Услышав это, все повскакали со сна и без памяти бросились к своим местам. В густой тьме люди уже стояли в шеренгах. Шорох и шум в лесу продолжался. Уже прошло минут десять, уж прошло и больше четверти часа, разведка не возвращалась. Но вдруг раздались в лесу вместо условленного свиста смех и хохотание. Посланные начали возвращаться назад и сообщили, что вместо неприятеля нашли в кустах коров, бродя- щих привязанными на шеях жестяными погремушками. К утру, или, как тогда говорили, на утрие, был секретный приказ, услышав зорю, готовить- <я к генеральному маршу и, не снимая палаток и обоза не трогая, гото- виться итти обходом. Сия хитрость или стратегма всех интересовала. Реку перейти в тайности удалось. Неприятельский лагерь безмолв- <твовал. Оказалось, что лагерь его, виденный нами, был фальшивый и пустой, а прусская армия уже ушла к Кенигсбергу. В армии был великий ропот, но Апраксин на военном совете сказал, что у армии нету провианта и фуража и подписал приговор о восприятии обратного похода к тем местам, где находились в заготовлении магазины. И армия отступила. Приказано было даже уменьшить число повозок, и чтобы у офицеров более одной повозки не было, а лишнее было повелено сжечь. Сказывают даже, что при отступлении брошены были пушки. Дело в том, что императрица Елисавета занемогла и, как думают, не без отравы. Сама императрица, женщина уже не молодая, хотя и любя- зщая носить мужское платье, мало принимала участия в государственных делах, интересуясь более шутами и несколькими сумасшедшими, которых она для забавы велела поселить во дворце, всех в одном коридоре. Говорят даже, что некоторые из этих сумасшедших были поддельные, из числа лю- дей, стремящихся избежать наказания и попасть ко двору. При дворе шел торг — российский двор предлагал за заем Франции 30 000 штук солдат, Франция торговала у нас всю армию. Король прусский имел у нас свою

Page 121

120 в. шкловский ‘партию и за недорогую плату. Так граф Лесток был уличен в получении тысячи рублей от прусского короля. За эти же деньги Лесток отравил некоего Этингера, королю помешавшего. Так как ожидали после смерти Елисаветы на престоле Петра ПП, который был к Фридриху дружестве- нен, то, узнав о болезни императрицы, Апраксин приказал отступать. Екатерина, жена Петра Третьего, впоследствии императрица, также к Апраксину писала, а что неизвестно, потому что попались только три письма, а остальные ей удалось уничтожить. Итак, армия отступала. Повозки замесили дорогу, и солдаты ариер- гардного корпуса, в котором был Архангелогородский полк, шли по ко- лено в грязи. Нельзя было нигде развесть и огонька для обогрения. По- всюду было мокро, везде вода и грязь глубокая и топкая. Король прусский не удовольствовался отступлением нашим, а от- правил за нами погоню, правда маловажную. С горем шли наши войска до Тильзита. Тильзит — город изряд- ный, со строениями каменными и деревянными, и сколько с него ни брали провизии, товар в лавках еще был. Здесь фельдмаршал Апраксин решил праздновать день Эгёрсдорфской. Но прусская погоня нас настигла, и пруссаки обстреливать нас начали с Тильзитского замка из пушек, забы- тых нами там по нечаянности. Отступление наше убыстрилось и ухудшилось. Теплая погода вдруг переменилась и сделалась холодной и самой осенней. Мы попали в за- зимье. Выпал снег. Болотов за великое счастие почел, что мог купить у казаков превеликий овчинный тулуп. Вместе с приятелем своим соеди- нили они палатку и нагревали ее жаром в железных листах. Фельдмаршал жил в огромных ставках и теплых войлочных калмыцких кибитках. Сосед по деревне Болотова князь Горчаков пристроил Андрея Тимофеевича к обозу, ‘и видеть положение пехоты Болотову пришлось только раз. Погода становилась час от часу хуже, и дорога гаже. В самую ночь про- снулся фельдмаршал и, услышав, что не все еще обозы пришли, захотел послать туда еще одного ординарца. Князь Горчаков с сожалением пришел в Солотовскую палатку и, разбудив хозяина, сказал: «Вставай, Андрей Тимофеевич, что Делать, хоть и не хотелось бы мне вас потревожить, но велит самая необходимость. Не взыщите ради бога того на мне. Граф. спрашивает теперь ординарца, а никого нет, кроме вас, и так пойдемте к нему». Досадно это было Болотову чрезвычайно, так как он под тулупом своим заснул. Но итти было необходимо, Андрей Тимофеевич застал фельд- маршала в огромной, богато внутри украшенной и жаровнями и спиртами нагретой, кибитке. Апраксин лежал на пуховиках на кровати. Рядом с ним на другой кровати лежал лейб-медик. Апраксин изволил слушать сказки о Бове Королевиче и о прекрас- ной королевне Дружевне от сидящего в головах у него за столиком гре- надера. Прервав сказку, произнес Апраксин: «Слушай, мой друг, поезжай по дороге, сколько еще обозов по дороге, и все ли они переправились че-

Page 122

ООО ООО нь ииианая жи зпииииаиниыочинана винить ана Привидение нрава авианалета вивжаьиь КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 121 ии папина ппаиаиненаа пиона ии оявинанан ппц ирина ринок -чибалиниииипанини нанаинивия мели рез реку. И буде не все, то сочти ты мне, сколько обозов еще не пере- правилось». Приняв это повеление, надел Болотов сверх мундира овчинный свой тулуи и, укутавшись хорошенько в него и в надетую сверх того епанчу, взял в конвой себе двух казаков и пустился верхом в путь. Не успели люди выехать из лагеря, как стали встречаться с ними погрязщие в грязи телеги. Болотов наезжал на лошадей, совсем уже издох- ших, и самих повозчиков едва в живе: стужа и мокрота совсем их перело- мили. Отъехав дальше, увидел Болотов лошадей по пояс в тине и повоз- чиков, от них в полуверсте лежащих без дыхания. Наконец, увидел он вдали зарево, а потом и пламя, осиявшее весь горизонт. Легко можно было заключить, что в ту сторону была и переправа. У переправы горела прусская деревня, зажженная для освещения. Дворы крестьянские были огромные, крытые снопами и стоящие друг от друга в отдалении. И огонь со двора на двор переносили факелом. Повозок несколько сот теснилось к переправе, и слышен был вопль, шум и треск. Все было в превеличайшем беспорядке и в такой тесноте, что не было никакой возможности повозки не только пересчитать, но даже глазом окинуть. Потужив, Болотов сделал компанию прочим, погревшись у деревни, и пустился затем в обратный путь для донесения фельдмаршалу. Тот, не успев увидеть вошедшего Болотова, тотчас спросил: «Что, мой друг, много еще». «Очень много, ваше сиятельство», ответствовал Болотов и хо- гел начать рассказ. Но Апраксин отпустил Болотова, а гренадеру прика- зал продолжать. И гренадер продолжал тем же голосом: —...Ите пришед кликнуть прежних сорок человек, и никакого ответа от них ие слыща, и они также один по одному начали опущаться, а Бова и тех сорок Человек всех мечом перерубил до единого человека и человека на человека всех их поклал и по выходе тотчас побежал к царю... Здесь можно кончить главу, так как сказка была длинная, и Апра- ксин вероятно заснул. Глава девятая. Рассказывающая о занятии российскими войсками столичного прусского города Кенигсберга и извещающая также о судьбе Болотова в дальнейшем. Апраксин был вызван в Петербург на допрос и при допросе умер скоропостижно. Граф Бестужев, в том же деле замешанный, отправлен зыл в ссылку. Российский двор получил новые от иностранцев субсидии приказанием двинуть войска, и против обычаев того времени война еще ‚ зимнего времени началась. Команда над армией, находящейся в Курляндии и Польше, поручена эыла геиерал-аншефу графу Фермору.

Page 123

122 В. ШКЛОВСКИЙ И так как положено было учинить наступление, не дожидаясь весны, а тогдашним еще зимним временем, то военноначальник с нетерпели- востью дожидался, покуда море или, вернее, узкий морской залив, кото- рый известен под именем Курского гафа и идет вдоль берега, будучи отделен от моря узкой и длинной полосою земли, покроется столь толстым. льдом, чтоб по нему можно было итить прямым и кратчайшим путем в Кенигсберг войску с артиллерией. Нетерпеливость графа Фермора была. столь велика, что он приказывал приносить ему каждый день на квартиру лед для суждения о его толщине и крепости. Войска Фридриха были в дальнем походе, и пятого числа января прусские войска перешли Курский гаф беспрепятственно. На Кенигсберг был послан небольшой отряд из девяти эскадронов: конницы и четырехсот пехотинцев при восьми пушках. Город сдался, на условии соблюдения его вольности, и одиннадца- того дня января 1757 года, при звоне в колокола во всем городе и игрании на всех башнях и колокольнях в трубы и литавры, войска императрицы Елисаветы исполнили, войдя в Кенигсберг, возложенное на них пору-- чение. Андрей Тимофеевич Болотов в это время находился в польской Пруссии, на вольных квартирах, около города Гумбинена. А потом около города Таруни. Здесь имел он случай видеть польский отряд в великий пост. Поляки в великую пятницу, покрыв голову свою, чтобы никто их. не узнал, и, обнажив спину, секут сами себя бичами и производят это служение богу с таким рвением и усердием, что у иных даже кровь течет по спине. А вместо выносимой у нас плащаницы выносят у них большое рез-- ное распятие, кладут в церкви на пол, и женщины, а особенно старушки... подходя и становясь на колени, воют и бьются над ним, как над умершим. человеком. Все обряды эти Болотову не нравились по причине его благоразу-- мия. Уже растеплело, когда полк получил радостный приказ итти на Кенигсберг. С веселием шел Болотов в составе всего полка, и не подозревая, что. этот поход был последний в его жизни, и что с пришествием его в Кенигс- берг кончалась болотовская военная жизнь. С радостью, но без предчувствий увидел Болотов краснеющие уже вдали кровли кенигсбергских домов и возвышающиеся среди них пышные величественные башни. Полк вычистил свое оружие, как стекло, надел белье чистое и мун-- диры самые лучшие. Вшествие в Кенигсберг произошло в красный день после обеда, и хотя досталось Архангелогородскому полку войти в город с наихудшей стороны и итти все простыми и худшими улицами, однако и эти показались- русским преузорчатыми.

Page 124

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 123 \ Знамена были отданы на квартиру обер-коменданта. Роты были рас- пущены по квартирам. Болотов не шел, а летел за ведущим его курьером и думал, что приведут его в наипрекраснейшую квартиру. Радость Андрея Тимофеевича усилилась, когда он увидел главные ‘улицы города и прекрасные дома. Он смотрел на них, и все ожидал, что курьер его остановит и скажет: «Вот ваша квартира». Но ожидание было тщетное, и курьер, проведя его через самые луч- ‚шие улицы, повел в глухие переулки, находящиеся между так называе- ‚мыми шпиклерами, или огромной величины хлебными анбарами. Каждый таковой анбар составлял предлинное узкое, но притом чрез- вычайно высокое, этажей в семь вверх простирающееся, полукаменное ‘здание. Переулки между этими анбарами были совсем пустые и даже страшные. С досадой сказал Болотов фурьеру: «Братец, куда же ты меня ве- ‚дешь?»—«Да на квартиру, ваше благородие, она уже совсем близко». Слова ‚эти Болотова поразили, а когда он увидел предназначенный ему дом, и принужден был лезть по крутой и темной лестнице на третий этаж с кана- ‘том вместо перил, и увидел комнату длинную, узкую, с двумя неболь- ‹‘шими окошками, то понял Андрей Тимофеевич, что для наслаждения любедой нужно иметь чин. Приходилось тут поставить свой Чемодан. Не удивляйтесь, читатель, что в жизни Болотова, ныне героя моего, ‘так мало событий и приключений романтических. Болотов был человек из средних дворян и сам человек обыкновен- ‘ный. От событий он бегал и романов избегал. Поэтому пробыл тихо и ‚Долго, а всего с 1738 года по 1833. Сама долгота жизни этого Человека показывает, что не был он иска- ‘телем. приключений. И так, извинившись за рассказ свой скромный, как ‚переулок между хлебными анбарами, я продолжаю. На другой же день после прибытия Андрей Тимофеевич пошел ‘осматривать город. Особливо поразила его так называемая Кнейпгофская улица, кото- ‘рую наши войска за богатство ее сразу же прозвали Миллионной. Кенигсберг был торговый город с университетом, с учеными людьми, ‚жил в то время в нем, например, и по сейчас известный философ Кант. Но Болотова в городе поражали и самые безделицы. Случилось ему ‚с одной улицы на другую проходить маленьким скрытым переулком, ‹наполненным лавочками с разным товаром. Так случилось, что в то самое время стоял перед одной из лавочек какой-то человек и рассматривал пе- ‘Чатные картинки. Болотов был до них крайним охотником и, тотчас по- ‚дойдя, начал их перебирать. Нельзя изобразить, как обрадовал.я он, увидав несколько сот и ‚разных сортов и одни раскрашенные красками, другие черные. Подпору- чик забыл все на свете, сел себе на прилавок и положил все пересмотреть.

Page 125

124 В. ШКЛОВСКИЙ

Не успел он начать это приятное упражнение, как лавочник, пода- вая ему еще одну стопку, спросил: «Вот не угодно ли еще першпективных видов». Першпективными видами назывались тогда рисунки, которые рассматривали в особом першпективном ящике сквозь стекло, отчего ка- зались рисунки точно выпуклыми. Кровь в Болотове закипела. Немедленно решил он самому себе построить подобный першнектив-- ный ящик, а лавочник его известил, что у него есть и стекло, которое при том употребляется. Тут же купил Болотов целые ящички. с приготовленными в них в раковинах красками и другой рисовальной сбруей. И рассудил он купить картинки нераскрашенными, а разгваздывать их самому на дому. И так постулал он, беря с собой рисунки, даже на карауле. Занятие это сохранило нравственность Андрея Тимофеевича, хотя и было в Кенигсберге много трактиров и биллиардов и других увеселитель- ных мест, и женский пол в городе был подвержен любострастию, и господа офицеры знали любой винный погреб и адрес любого непотребного дома. Сидя дома, занимался Болотов раскрашиванием, а также принялся за изготовление першпективного ящика. Тут стал он в первый раз инвен- тором, т. е. изобретателем. Бока и стенки ящика сделал он из толстой бу- маги, а дабы они не могли коробиться, то края все укрепил тоненькими деревянными брусочками. Для соединения всех боков наделано было. множество крючков, петелек и пробойчиков. Всю наружность ящика своего раскрасил Болотов разными красками и улепил маленькими, вырезанными из картинок купидончиками, птич- ками и цветками. И, наконец, покрыл все лаком. Ящичек вышел и поход- ный, и уютный, и не постыдный для показа. Впоследствии ящичек этот, однако, разбил счастие Болотова, изме-. нив его мнение о жене, но об этом мы расскажем в следующих главах.. Сверх першпективного ящика за два червонца, скопленных с жало-- ванья, купил себе подпоручик другой хитрый прибор, называемый ка- мерой-обскурой, посредством этого ящика можно было, наведя выдРиЖ-- ную трубку, получить изображение на шероховатом стекле и с легкостью обвести контуры. | По прошествии немногого времени однажды получил Болотов при- казание явиться < бригадиру Нумерсу, а чтобы в полку его числили в отлучке. Нумерс принял его ласково и, поговорив с ним несколько по-не- мецки, приказал, чтобы Болотов что-нибудь написал, и рукой его остался доволен. После сего привел он его в должную скучную и темную палату и представил тихому старичку Бруно. Здесь было приказано Болотову за- няться переводами. Произошло это потому, что начальство русское, от- правляясь в прусский город Кенигсберг, того не сообразило, что в городе этом жители говорят по-немецки, и, только расквартировавшись, начало

Page 126

оао они ианонивю ыы ыы ысь п ривпиииниреанио привык опишите ивы ватиноиииоининииоаининие КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 125 искать переводчиков, и во всем гарнизоне пока нашли ‘одного Андрея Тимофеевича. И так переменил наш герой ружье на перо и поход на сиденье. Глава десятая. О проживании Болотова в столичном городе Кенигсберге, книгах, танцах, любви к природе, фонтанах и прочих частях немецкой культурности. Полк дворянина Болотова в скором времени выступил в поход. Болотова в полк спрашивали, но генерал его не отдал. Андрей Тимо- феевич боялся, что полковой адъютант увезет его в поход самовольно. На стражу при квартире поставлен был слуга Яков с тем, что если ночью начнут ломаться и делать гвалт, то Яков должен был немедля брызнуть к секретарю. Впрочем, ночь прошла спокойно. Оставшись преждеупомянутым способом в Кенигсберге и отлучив- шись через то от полку, Андрей Тимофеевич начал думать о том, что те- перь ему уже придется кормить всех своих лошадей, поэтому он решил их продать. В беспрерывном чтении романов препроводил он всю тогдашнюю жизнь, и материя романная никогда ему не наскучивала. А когда наилучшие романы были уже все прочтены, попались Бо- лотову книжки знаменитого писателя Зульцера о красоте природы. Не успел он их прочесть, как глаза его точно растворились, и он начал смотреть на природу другими глазами и находить в ней тысячи приятностей. Он понял красоту небес, и травы, и облаков, подобных барашкам. Смягчению нравов Болотова способствовало также то, что скоро он узнал о публичных немецких балах, на каковые может заходить даже по- сторонний и только должен платить музыкантам несколько грошей денег за танцы. Танцовали на сих балах минаветы и режуисансы. А ежели кому вздумывалось непристойное и неприличное предпри- нят:-, того выводили под руки со стыдом вон. Научившись танцовать в городском доме на мещанских свадьбах, получивши долговременное упражнение в танцовании, так он наторел и наблошнился, что все ему танцуемые разноманерные танцы сделались знакомы, и начал он танцовать даже в доме губернатора Корфа, куда зыискивали всех способных к танцу офицеров. Здесь был армейский поручик Григорий Григорьевич Орлов, от- личавшийся тогда буйным нравом и красотой. С ним подружился Андрей Тимофеевич, не входя, однако, участником в орловские забавы. Он жит в городе тихо и если заходил в трактиры, то только для чте- ния газет.

Page 127

126 В. ШКЛОВСКИЙ Особенно полюбились ему в городе фонтаны, мимо которых ему каж- дый день проходить случалось. Не редко останавливался подпоручик и любовался иногда с полчаса всею беспрерывно вверх бьющей и на себе золотой шар поддерживающей водой. Частое видение сего фонтана вложило в него странную мысль: нельзя ли выдумать и сделать и для себя хоть небольшой фонтанец, ко- торый можно было бы возить всегда с собой и становить на полковых квар- тирах. Долго он выдумывал и, наконец, принялся за это дело и со мно- жеством столяров, жестяников, оловянищников, слесарей и маляров в две недели сделал нечто чудесное. Штучка эта или игрушка удалась по желанию и достойна была действительно любопытного смотрения. Весь фонтан со всеми своими ‘принадлежностями вмещался в малень- ком и раскрашенном ящике, имеющем в длину и в ширину 10 вершков, а вышиною 3 вершка. _ При открытии этого ящика оказывался в нем прекрасный, малень- кой, круглый бассейнец, украшенный вокруг 12 маленькими вызоло- ченными фигурками, изображающими отчасти дельфинов, отчасти ля- гушек. — ° Из всех их било таковое же количество маленьких фонтанчиков, соответствующих большому в середине, которого биение простиралось вверх более полутора аршин и производило приятный шум и плескание. Приведение воды было из поставленного на потолке той же комнаты ушата. Сделано было приведение воды жестяными трубками, хорошо скрытыми. Трубки эти при сборке входили одна в другую, а при перевозке по- лагались в тот же ящик, отчего и происходила та удобность, что его всюду возить было можно. На главную трубку, находящуюся посреди бассейна, наделано было Болотовым множество разных насадок, посредством которых можно было заставлять воду бить разными манерами. Словом, штука была изрядная, все канцеляристы не преминули притти ее посмотреть и возвысили из-за нее мнение свое о переводчике. Сзерх того, Болотов изучил окончательно гокус-покусное искус- ство и сделал для него нужные к тому инструменты. Так жил мирно Андрей Тимофеевич, усваивая себе немецкие вы- думки, а между тем шел 1759 год, и наступлением своим русские, наконец, разбили пруссаков в совершеннейшей удаче. Фридрих бежал и спал один в опустошенной казаками и дверей не имеющей крестьянской хижине. Шляпа покрывала половину лица его, а шпага лежал 1 обнаженной у бока. Только то спасло Фридриха, что русские его после победы опять не преследовали. В это время и у Болотова было бедствие — из Петербурга для пере- вода прислали студентов, и Болотова хотели откомандировать в полк.

Page 128

отита ииииияиииианих КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 127 Но Андрей Тимофеевич нужен был первому секретарю господину Чон- жену, который был в переписке с немкой, а для переписки нужен был верный человек, потому что секретарь был уже женат, и Болотов пи- сал секретарю записочки и билетцы, делая тем секретарю превеликое удоволествие. И так как с этой стороны сделался Болотов крайне нужен, то и не захотел его секретарь отпустить, и остался он в канцелярии переводить со студентами вместе. Так высшее существо еще раз спасло жизнь дворянина Бо- лотова. Болотов был вызван к генералу. С трепещущим сердцем, с поблед- невшим лицом прошел он туда, куда его звали, и издали уже увидел гене- рала, держащего в руках бумагу. Генерал без всякого сердитого вида и точно как еще с некаким сожалением сказал: «Что делать, Болотов, тре- буют тебя опять в полк». «Пропал фонтанец», ` подумал Болотов и ска-. зал: «Воля вашг», и стал подходить для принятия бумаги. Но генерал, увидев побледневшее лицо и крайнее в ногах дрожание своего канцеляриста, усмехнувшись, сказал: «Не смущайтесь ‘духом, Болотов, требовать вас хотя и требуют, однако мы вас и в сей раз не отпустим. Впрочем, прочтите бумагу-то и прочтите ее вслух нам, нет ли в ней еще иногс». Приказание Болотова удивило, и удивление перешло в радссть, когда, развернув бумагу и начав читать, увидел он, что это было изве- щение о пожаловании его поручиком и требование, чтобы он на сей чин был приведен к присяге. Возблагодарив бога, Болотов остался на прежней службе, и тут овладело им новое, сильнейшее искушение. Смолоду был он прилеплен к богу и молился ему с усердием доволе- ным и с таковой приверженностью к нему приехал в Кенигсберг. Но, получив случай к доставанию чтения множайших книг, начал в прочем числе читать он и книги вольнодумные, которые мало-по-малу стали вселять в него некоторые сомнения об истине всякого откровения и вся- кого закона, и чуть не сделался сам совершеннейшим атеистом и вольно- думцем. Мучителеное это состояние продолжалось несколько недель, но книжка, стоящая безделицу — прусский грош, что меньше наших двух копеек, его спасла. При приходе в магазин увидел Болотов непереплетенную немецкую книжку, величиной в четвертушку, и из двух листов состоящую. Книжка эта была Августа Крузия и содержала в себе опровержение неверия. А так как нет ничего легче, как убедить человека в том, во что он верить. уже перед тем расположен, то два этих малых листа убедили Болотовя в существовании верховного существа, и он спокойно вернулся в кан- целярию, к гвазданию картинок и приготовлению новых насадок на свой потешный фонтанец,

Page 129

128 в. шкловский Глава одиннадцатая. Содержащая горестное извещение о смерти императрицы и некоторые хозяйственные распоряжения. Уже давно уехал в Питер. добрый генерал Корф, пригревший на- шего героя. Но Андрей Тимофеевич не пропал и при новом генерале. Новый начальник был скуп и требователен, из требовательности к службе он хотел отправить Болотова обратно в полк, но тут разбился у него обра- ‚зок святой Анны на ордене. Частные мастера за написание образка спра- шивали пять рублей. Болотов произвел эту комиссию даром и был оста- влен при канцелярии. Сие обстоятельство еще более утвердило Андрея "Тимофеевича в его вере во всевышнее существо. Второго генваря 1762 года новая весть всполошила всю канцелярию. Умерла государыня императрица Елисавета Петровна. Все поздравляли друг друга с новым монархом, но поздравления ‚эти были не столько с радостным, сколько с огорченным видом. Все наслышались довольно об особенностях характера нового госу- даря, и тайная связь его с двором короля прусского также была всем ве- дома. Болотова ждало горе настоящее — его опять вызывали в полк, а полк находился в Чернышевском корпусе при австрийской армии, но шел слух, что приказано биться будет ему с самими австрийцами и что корпус не знает теперь, где у него тыл, где фронт и который флангу него правый, а который левый. Но радость ожидала дворянство. При восшествии на престол Петра "Третьего последовал манифест о дворянской вольности. Неописанное удо- вольствие произвела сия бумажка в сердцах всех дворян. ‚До этого все люди в Руси были связаны службой государю. Дворя- нин имел поместья и крестьян за службу. От службы этой император дво- рян ныне освободил, а крестьян и земли всемилостивейше оставил. Болотов решил, что немедленно выйдет в отставку. Пока же, узнав из нисьма приятеля Балабина, что в Питере по случаю смерти императри- цы не хватает флера и крепа черного и сделался в нем недостаток. и боль- шая дороговизна, начал Андрей Тимофеевич посылать флер и креп в Пе- гербург пакетами безданно и беспошлинно. Эго показывает нам, до какого высокого градуса Андрей Тимофеевич был человек для своего времели передовой. Посылки в Питер к нужному приягелю укрепили дружду и возымели желаемое действие. Пришли в канцелярию к Болотову и сказали: «Ну, брат, теперь уж нечего делать, и ехать молодцу, хоть и не хочется, миновать никак нельзя. Прощай, брат Андрей Тимофеевич».—«Что такое!—спросил Болотов,—ме опять ли требование?» —«Какое тебе требование, — сказал канцелярист,— целый указ пришел о тебе именно, да еще из самой военной коллегии».

Page 130

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 129 Болотова подрало с головы до ног, взволновалась вся в нем кровь, и сте- снилось в груди его так, что он едва мог переводить дыхание. А канцеля- рист подал ему указ. Дрожащими руками принял Андрей Тимофеевич эту бумагу и поразился новым изумлением, увидавши, что был он пожа- лован во флигель-адъютанты бывшему своему начальнику, кенигсберг- скому губернатору генералу Корфу, и что повелевалось ему ехать не- медленно в Петербург. Через новую должность получал Болотов и капи- танский чин. «Господи, помилуй! возопил Болотов и начал креститься. Ехать нужно было немедленно, хотя на дворе был уже март, и глу- бокий снег напоился уже талой водой. Переезжать нужно было Мемель- ский залив по последнему льду. Трещины на льду были настолько велики, что лошадям приходилось через них перепрыгивать, и, если бы не слуги Абрашка и Яков, не проехать бы господину капитану. Генерала Корфа в Петербурге Болотов застал чешущего волосы. Парикмахер завивал голову фон Корфа, а полицейский секретарь докла- дывал в это время о делах. — Молодец Болотов, — сказал генерал, — что приехал до распу- тицы, постарайся и дальше поведением оправдать хорошее мое о тебе мнение. Болотов кланялся и благодарил. Но еще лучше принял его с благо- дарностью за исполненные поручения господин Балабин, тут же служащий. Генерал радовался встрече людей, а затем, осмотрев Андрея Тимо- феевича с ног до головы, увидел, что на том не было шпор. ° — Жаль! что нет на тебе шпор, а не то хотел бы я поручить теперь же маленькую комиссию. Болотов извинился в том, сказывая, что он пришел пешком, и нет с ним теперь лошади. — Лошадь безделица, — сказал генерал, -—- ею бы мы тебя снаб- дили, но постой, есть у меня для тебя и шпоры. Подай-ка, малый, мои малые серебряные шпоры господину Болотову. Болотов стоял и, простирая свои ноги к слуге, одевавшему на него генеральские шпоры, мыслил о том, как бы получше исполнить свою ко- миссию. Смущения Болотова увеличились, когда генерал сказал: «Вот какое дело хотелось бы мне, чтобы ты, мой друг, во дворец съездил. Мне хочется, чтоб ты распроведал и узнал, что государь теперь делает и чем занимается». Болотов обомлел — ехать сразу во дворец к государю. Генерал продолжал: «Дам я тебе полицейского, который проведет тебя на заднее крылечко, а дальше поступишь по моему наставлению. Как взойдешь ты на сие крылечко и маленькие тут сенцы, то войди в двери налево и в маленький покоец. Тут ты найдешь стоящего часового, ты и постой тут и подожди, покуда войдет какой-нибудь из придворных лакеев, и тогда попроси ты, чтобы вызвали к тебе искусненько Карла Ивановича Шприн- гера, и вели сказать ему, что ты прислан от меня, и как он к тебе выйдет, то поклонись ему от меня. Но смотри же говори с ним по-немецки, а ие по- У Красная Новь № 13

Page 131

130 В. ШКЛОВСКИЙ русски и скажи, что я велел распроведать о том, чем государь занимается и весел ли он, и буде он тебе прикажет подождать, то подожди». С великим чувством и подобострастием приближался Болотов в пер- вый раз к священному обиталищу своих монархов, и, если бы не полицей- ский чиновник, то не решился бы он войти на заднее крыльцо. Но вошедши нашел все как по-писаному, а потом вызван был к нему и Карл Иванович. Карл Иванович, услышав, что генерал хочет, велел Бо- лотову подождать и, вернувшись через малое время, сказал, что госу- дарь сегодня не гораздо весел. С этой вестью вернулся Болотов к ге- нералу. Так начал службу свою Болотов в Петербурге. Уже прошло немало дней с того дня, как государыня Елисавета Петровна умерла с кровавой рвотой и судорогами, но новый монарх не овладел еще сердцами гваодии. Гвардия ходила недовольная в новых мундирах прусского образца. Болотову тоже пришлось заказать себе новый мундир на деньги, одолженные благодарным Балабиным. В новом мундире присутствовал Болотов при зрелищах удивитель- ных — шла гвардия, и иной раз случалось видеть перед строем шел ни- зенький толстый старичок в мундире с золотыми нашивками со звездой и голубой лентой на груди. «Это что за человек?» спросил Болотов. старичка. «Это тебе не человек, это князь Никита Юрьевич». — «Князь Никита Юрьевич, — удивясь, подхватил Болотов, — какой же, неужели Трубецкой?» «Точно так», отвечал мне князь. «Господи помилуй, да князь Никита Юрьевич у нас первейший человек в государстве и генерал-прокурор». «Так и есть, — отвечали Болотову, — он и ныне генерал-прокурор, но сверх того пожалован от государя фельдмаршалом и носит звание под- полковника гвардии». «Как же этак! — возопил Болотов, — мы считали Трубецкого дрях- лым и отягощенным стариком, ведь он и во дворец и в сенат по нескольку недель сряду не ездил». «Времена переменились, — ответил собеседник, — ныне и больные и небольные поднимают свои ножки и наряду с молодыми маршируют и так же хорошохонько топчут и месят грязь, как и солдаты». Скоро и Болотов узнал, что времена переменились, ему приходилось целый день скакать ординарцем по городу, падать с лошади на скользких мостовых Петербурга, и служба генералу показалась ему хуже боевой. Ко дворцу Болотов привык скоро и часто ходил осматривать его покои. Дворец был в беспорядке. Готовились переезжать в новопостроен- ное каменное здание. Тронная зала по стенам была вся заставлена не- оконченными портретами покойной императрицы. На иных была одна под- малевка, на других уже выписано лицо. Покойную государыню в последние годы ее жизни не мог успокоить уже ни один живописец.

Page 132

ини ион дчомиаининя ИИ КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 131 оанаининоовинниииинрннианриираиаианяариана 9 ЕЯ все портреты казались, что она или на них слишком стара, или +а себя не похожа. Императрица не хотела, чтобы времена переменялись. Глава двенадцатая. `одержащая описание борьбы дворянства за право лежать :а канапэ, а также содержащая похвалу Болотовскому благо- разумию. Уже был готов новый Зимний дворец, но поле перед ним оставалось се застроенное и загороженное хибарками, избушками, шалашами и ‘арайчиками. Поле это простиралось почти до самой Мойки, а вдоль от Ииллионной до Исаковской церкви. Для очищения всего этого дрязга ютребно было много времени, но генерал Корф, хотя и немец, по поли- (ейской своей должности глубоко понимал русское сердце. Он через полицию опубликовал, что всякий, кто хочет, может итти ‹ брать себе безданно и беспошлинно доски, обрубки, щепки, каменья, ‹ирпичи, бревна. Весь Петербург точно взбеленился. Со всех улиц бе- кали тысячи народа. И всякий бежал без ума и без памяти, а добежав, ‹ромсал, рвал и тащил, что ему попадалось под руки, а урвав бежал к ебе домой и снова возвращался. Шум, крик, вопль, всеобщая радость и восклицания наполняли ‘огда весь воздух. Сам государь смотрел на сие зрелище из окна и не мог довольно ахохотаться. И не успело пройти несколько часов, как от всего несмет- (ого количества хибарок не осталось ни одного обрубочка и ни единой до- цечки. Так хорошо можно управлять городом, пользуясь характером на- иональным. Государь жил теперь во дворце новом, против прежнего, гораздо ‘учшем. Болотову приходилось часто дежурить в дворцовых покоях. Все ‘омнаты дворца набиты были несметным множеством народа и наилучшим бразом убранного. Но в комнатах почти не было стульев. Болотов слу- ‹ил целый день на ногах. Уже давно он мечтал увидать государыню, но осударыни при дворе видно не было. О государыне шли разные слухи; о Болотов был благоразумен и лишнего не знал. И сколько раз ни бывал Н во дворце, не приходилось ему видеть ни государыни, ни фаворитку юронцову, о чрезвычайной непомерной любви к которой государя слы- ал он еще в Кенигсберге. Думал Болотов, что должна она быть красоты непомерной. Раз стоял н на дежурстве и увидел двух женщин в черных платьях и в екатеринин- хих алых кавалериях (орденах), идущих друг за другом из отдаленных окоев государя.

Page 133

132 в, шкловский Болотов думал, что это придворные дамы, но удивлением поразился он, когда ему сказали, что то были государыня и фаворитка. До того видел Андрей Тимофеевич только портрет ее, а на портрете Екатерина была и моложе и стройней, а в натуре представляла она собой женщину низкую и дородную. Еще более удивился Болотов, поняв, что вторая, еще более обрюз- глая боярыня с злым лицом, была знаменитая Елизавета Романовна Во- ронцова. Молча подивился Болотов. Караулы тянулись бесконечно, и скука и усталость переламывали молодого офицера. Во всех тех комнатах, где бывал он, не стояло ни одного стульца, а стояли только в одной проходной комнате одни канапэ, но и те обитые богатым штофом. И такие, что лечь на них Болотов не смел и помыслить. Комната эта была недалеко от государевых, и дворяне имели ту отраду и удовольствие, что могли всегда в растворенную дверь слышать, что государь говорит с другими, а также видеть все его деяния. Но государя редко видеть можно было трезвым, потому что уже до обеда начинал он пить аглицкое пиво, а прочие его деяния были покрыты густым дымом. Государь был великий охотник до курения и приказывал, чтобы возили за ним, куда он ни поедет, целую корзину голландских глиняных трубок и множество картузов Кнастера и с другими табаками. Курили у него сразу по десятку трубок, комнаты были наполнены дымом густейшим. После обеда развеселялся царь и вельможи, гремели они рюмками и бокалами, а потом шли играть прямо в сад, прыгали все на одной ножке и бились об заклад, кто кого собьет ударом коленки под задницу. Адъютанту было не весело. Спать хотелось. В комнате не было ни одного стульца, стоючи же у стенки, спать невозможно, потому что под- гкб-ются колени. Философствуя долгое время и размышляя, какой бы найти способ дремать, заглянул однажды Болотов на бывшую в той же ком- нате большую печь и находящийся за ней запечек, то есть пустоту между печкой и стеной. Совсем как у себя в деревне Андрею Тимофеевичу при- шло в мысль испытать, нельзя ли протесниться в запечек и ущемить себя там так, чтобы проклятые колени не сгибались. Тотчас же, как хороший товарищ, сообщил он 06 открытии своем другому полицейскому офицеру: «Ну, брат, пойдем-ка, я нашел, наконец, место, где можно дремать, и надобно нам только помогать друг другу». Товарищ осмотрел то болотовское открытие и сказал: «Хорошо бы, брат, но ну-ка тут заспишься, а государь и войдет и увидит, что тогда делате». — Но Андрей Тимофеевич отвечал: «Спать можно нам попеременно, а другой должен сторожить, коль скоро в столовой заворошатся и вста- вать станут». Первым забился за печку Болотов, а товарищ стоял на страже, заслоняя его своей спиной. Скоро весть об этом открытии распространи-

Page 134

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 133 лась, и адъютанты и ординарцы стремились на дежурстве перехватить друг у друга это место за печкой. А между тем время шло, дым в государевых покоях стоял коромы- слом, и Андрей Тимофеевич начинал смелеть. И давно хотелось ему уже прикурнуть как-нибудь на штофных ка- напэ, но все не решался он это сделать, почитая их как бы священными. Но однажды, на дежурстве уже позднем, проходя по комнате, увидел он на этих канапэ придворного пажа, почивающего спокойно, как на кро- вати. — Тьфу пропасть, — сказал себе Болотов, — какая диковина, если можно пажу, то можно и офицеру, лягу-ка я здесь, поставивши на дежур- ство товарища. Смолвившись с другим офицером и поставив его на караул у дверей, подбежал Болотов к пажу, толкнул его и сказал: — Государь идет, государь идет. Бедный паж вскочил без ума и памяти, а Болотов плюх на его место, но, как человек, получивший заграничное воспитание, подложил под свои ботфорты платок, чтобы не замарать штофа. Паж, увидя, что государь и не думал итти, попытался поднять об- манщика, подбежал к нему и закричал: «Государь идет», но Болотов был спокоен и непреклонен. Тогда паж сел на канапэ у него в ногах и начал шпынять Болотова, трунить над ним и мешать наслаждаться сном прият- ным. Тогда Болотов сказал своему полицейскому приятелю: — Господин офицер, пойдите сюда, возьмите этого щенка и отведите, куда следует. Испуганный паж тотчас брызнул в сторону, и с той поры канапэ было завоевано. А по городу шли слухи. Слухи тревожные. Русские войска уже сра- жались на стороне пруссаков, и колебались даже самые гвардейские при- вилегии. Подумывал Болотов, что хорошо бы использовать вольность дворян- скую и уехать в деревню, потому что генерал Корф считался любимцем государевым, и «если, — думал Болотов, — начнут кого бить, то первым достанется нам и Корфу». И в это время встретился Болотову старый его знакомец еще по Ке- нигсбергу господин Орлов. — Ах, Болотинька,— обратился он к Андрею Тимофеевичу, — где ты служишь, уж не в штате ли у генерала Корфз? — Так точно, — ответил Болотов, целуя Орлова. — Заходи-ка ко мне, братец, живу я тут близехонько, подле дворца‘ на Мойке. Болотов знал легкий винный и картежный нрав господина Орлова и, еще в Л фляндии проиграв сорок рублей, не решался подходить к кутя- щей компании. То Орлов пригласил его во второй раз. И второй раз не поехал Болотов, тогда Орлов нарочно приехал в третий раз и сказал:

Page 135

134 В. ШКЛОВСКИЙ — Есть мне крайняя до тебя нужда и крайняя необходимость пого- ворить с тобой. — Господи, — удивился Болотов, —и какие у тебя дела ‘мо- гут быть! — Право, нужда, ей-ей нужда и нужда крайняя. — Да скажи здесь и теперь же. Ну, пойдем в дальние комнаты. Орлов подумал и отказался. — Нет, побывай ты у меня и как можно скорей. Лучше завтра утром. Андрей Тимофеевич уж совсем собрался поехать к Орлову, а потом подумал, не на масонское ли какое собрание его совращают, и не поехал, а остался дома, хваля себя самого за благоразумие. И только потом оказалось, что звал Болотова Орлов в заговор про- тив Петра Третьего, и заговор этот удался, и господин Орлов сделался графом Орловым, а господин Болотов остался капитаном. Место на канапэ в проходной комнате оказалось высшим достиже- нием господина Болотова. Болотов же решил, что такова была воля высшего существа и благо- детельного провидения. Глава тринадцатая. В ней рассказывается о том, как господин Болотов удалился в деревню на свое пропитание. / Все делаемые напряжения не помогли бы Фридриху ПШ, если бы не выручила его дружба Петра Ш. Были начаты переговоры о вечном мире с королем прусским, и государь, опорожнив лишнюю рюмку вина, дошел до такого забытия самого себя, что’ публично, при великом множестве иностранных и русских знаменитых 0соб, стал перед портретом короля прусского на колени. На' берегу Васильевского острова против дворца были установлены огромные фитильные щиты иллюминации. Впереди, против сих щитов, сделаны были фигуры, изображающие Пруссию и Россию. Фигуры эти сдвигались на салазках и, сдвинувшись, изображали над горящим жертвенником дружеское рукопожатие. Когда отгорели эти огни, то на том же месте произросло пальмовое дерево, горящее прекрас- ным зеленым огнем. Рукопожатие было крепко, и дерево дружбы с Пруссией процветало настолько, что молва говорила, что корпус графа Чернышевского подарен королю прусскому навсегда. Сверх того Россия должна была выступить в войну против Датского королевства из-за Гольштинских земель. Английские, французские дворы спешно устраивали в это время русское против этих мероприятий мнение,

Page 136

— КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ , 135 В городе было тревожно. Встревожился и штаб генерала Корфа. Прискакал на квартиру один из штабистов князь Урусов и, вбежавши, сделал всем низкий поклон и сказал задыхаясь: — Ну, братцы, поздравляю. — С чем? — раздались вопросы. — А вот с тем, государи мои, — молвил Урусов, — что извольте-ка готовиться в путь. — Куда это? — встревоженно спросили все. — В заграничную армию. — Неужели генерала посылают в армию. — Какой тебе генерала, — отвечал Урусов, — генерал остается здесь и поехал теперь с государем обедать, а нам всем велено отправиться в армию и распределиться по полкам своим. Несколько минут все молчали и потом вдруг заговорили враз и за- бормотали. Иной, не веря всему, говорил, что это шутки, другой говорил: «Чго же это делать?». Сам Болотов только крестился, повторяя: «Господи помилуй, господи помилуй». Дело подтвердилось. Положение было серьезное. Ехать за границу, в действующую армию и воевать неизвестно с кем. Решили выбрать пред- водителем Балабина, просить генерала, чтобы не посылали их в армию, а распределили бы где-нибудь по тыловым местам. Генерал принял: всех холодно, во время разговора одевался и отка- зал решительно. Выйдя за дверь, Балабин сказал: — Ежели нам так милостиво наотрез отказано, так не остается дру- гого, как искать каждому себе выход. Ищите себе милостивцев и покрови- телей. С горем пошел Андрей Тимофеевич к себе домой, оглянулся на улице, а генерал сидел в окне, уже причесанный, француз слуга его пуд- рил, и лицо генерала не изображало никакого волнения. С печалью брел дальше Болотов, вспоминая немецкий гимн: «Бог моя защита и крепосте», с горем зашел он в церковь. Службы не было, молиться не хотелось. Устало посмотрел Андрей Тимофеевич на стены и вдруг узнал их. Эго была та самая церковь, в которой его манежил мо- литвами господин Яковлев. — Постой, — воскликнул Болотов, — куда-то девался Яковлев, не поможет ли он мне! Может быть, сама судьба завела меня сюда. Пойду, ей-ей пойду и адресуюсь с просьбой. Положил Болотов наскоро несколько земных поклонов и бегом вышел из церкви. И вот опять знакомые улицы и скользкие деревянные тротуары. И вот он, знакомый дом Яковлева. Вежливо поклонился Болотов армейскому офицеру, выходящему из крыльца этого дома, и спросил: — А ныне кто живет в этом доме?

Page 137

136 В. ШКЛОВСКИЙ — Хозяин, сударь, оного, Михайло Александрович Яковлев. Болотов обрадовался чрезвычайно. — А не знаете ли вы, — спросил он, задыхаясь, —дома ли он тепер? — Как же не знать, — отвечал офицер, — Михайло Александрович дома, и извольте итти прямо на крыльцо, а там зал, а оттуда в двор на- лево. Он сидит в кабинете своем и об вас ему сейчас доложат. — Покорно вас, батюшка, благодарю, — сказал Андрей Тимофее- вич, — но хотелось бы еще вас спросить, чем господин Яковлев ныне и служит ли еще и, буде служит, то где и при какой должности? — Неужели вы, батюшка, того не знаете. Он, сударь, бригадир и заседает в военной коллегии и хотя вторым, но важнейшим из всех членов. — Боже всемогущий, — произнес Болотов, — в руцы твои предаю дух мой. И с этими словами взошел на истертые ступени яковлевского дома. Взойдя на крыльцо, прошел наш челобитчик в зало, столь ему па- мятное. Тут не было ни одного человека. На правой стороне новость — большие стеклянные двери, а за ними домовая церковь, которой тоже прежде не было. Андрей Тимофеевич для верности и тут помолился. Потом пошел влево и только тут нашел лакея. Лакей пошел докладывать. Андрей Ти- мофеевич не смог сдержать нетерпения и сам пошел за лакеем. Яковлев, увидя офицера, холодно сказал: — Пожалуйста. Болотов не мог произнести слова, только все кланялся. — Постой, — произнес Яковлев, — дай-ка посмотреть твое лицо, как будто знакомое. Андрей Тимофеевич вымолвил свое имя. Яковлев вскочил, обнял молодого капитана и сказал: — Ах, боже мой, сын покойного Тимофея Петровича, как же, помню, мы с Балабиным еще тебя устроили к Корфу. Ну, как служишь, генерал горячий? — Ах, батюшка, Михайло Александрович, — нас ведь от него отняли и велено отправить нас в армию. Вы меня в прошлый раз прямо из мертвых воскресили; воскресите, батюшка, меня и ныне и избавьте меня от армии. Яковлев задумался. — Предписание, друг мой, сделано строгое, дело невозможное, а невозможного и сам бог не требует. Однако ты Тимофея Петровича сын, так скажи, куда же ты хочешь, если не в армию? — Батюшка, Михайло Александрович, если бы только можно было, то я бы никуда не хотел, а желал бы удалиться в свою деревнишку, на свое пропитание.

Page 138

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВВ 137 — Эго всего лучше, — подхватил господин Яковлев, — молись прилежнее богу, а сам постарайся, чтоб генерал ваш в представлении своем о вас не поминал ничего об армии, а вместо того промолвил бы юлько, что он просит военную коллегию об учинении с вами по желанию вашему. А желания сии чтоб объяснены были против имен ваших в приложенном к представлению списке. Откланявшись, задом вышел из комнаты Болотов и, повернувшись к стеклянной двери домовой церкви, жарко помолился. Бойко бежал он по тротуарам к господину Балабину. Балёбин был человек опытный и, выслушавши все, понял правильность дис- позиции. — Ну, спзсибо, Андрей Тимофеевич, при тебе, может быть, и нам всем хорошо будет. Яковлев всеми делами ворочает, а что касается до генерала нашего, — продолжал он, — так уговорить его написать я беру на себя. Тут дело такое, что я ему на горло наступлю. Придя на квартиру, Болотов время провел уже радостней. И сни- лись ему ночью не армия и война, а сельские приятности. Утром, придя в дом генеральский, нашел он там уже всех своих бывших товарищей в собрании, перед дверью генерала, а за дверью был слышен балабинский уговаривающий и генеральский недовольный голос. Вскоре вышел Балабин от генерала и сказал: — Было хлопот довольно, отговаривался генерал всем и всем, говорит, что и не выйдет и подымут на смех, но ничего—бумага в военную коллегию подписана, и теперь пойдемте, господа, генерал велел всех вас к себе представить. Офицеры пошли к генералу и много его благодарили. Корф обратился по-немецки к Болотову: — Так ты хочешь домой, мой друг, на свое пропитание? — Домой на пропитание, ваше высокопревосходительство. — Благоразумный ты человек, Болотов, и дай тебе бог получить желаемое. С этими словами он отпустил всех. Через полчаса господа офицеры были уже у Яковлева. Опросив всех, он велел им пообождать, покуда коллегия найдет для них праздные места. —- А что касается до вас, господин Болотов, то вы извольте об от- ставке вашей, в силу указа о вольности дворянства, подать в коллегию особую челобитную, да вот постойте, я велю ее вам и написать. И господин Яковлев велел вахмистру отвести челобитчика к повыт- чику. Все присутствующие были удивлены такою заботою и вниманием. Повытчик сидел в самой крайней комнате. Вахмистр передал ему поручение. Повытчик не ответил ни слова, а только дал знак рукой, что вахмистр может уйти. Болотов сам довольно служил в канцеляриях и правила знал.

Page 139

138 В. шкловский Отвернувшись к сторонке, достал из кошелька рубль и, всунув его повытчику в руку, произнес: — Поспеши, мой друг, челобитную написать и будь уверен в бла- годарности. Повытчик вскочил, ударил себя кулаком в брюхо, скосил рот и вдруг начал брызгать слюной изо рта, пытаясь произнести что-то. — Из-из-из-из-изы-из-из, — а там, -— су-су-су-су-су-су-су, а потом: то-то-то-то-то-то. Болотов обомлел, но повытчик - заика сладил со своим языком и произнес, наконец: — Извольте, сударь. Дело у повытчика не заикалось, и челобитная была подана в тот же день. Через четыре дня назначен был уже для просящихся в отставку смотр. Эгот смотр сей для многих просящих был неблагоприятен. Один за другим выходили люди с мрачными лицами. Болотов трепетал. Дрожа- щими ногами вошел он в зало. Его осмотрели с головы до ног. Председатель генерал-поручик Караулов произнес: «В отставку еще рано». Кровь в Андрее Тимофеевиче заледенела. Но господин Яковлев заговорил скороговоркой: ‹ — Они просится на свое пропитание, так для чего же и не отпустить нам его? И, не дождавшись ничьего ответа, бригадир громко произнес, обра- тившись уже к Болотову: «С богом, с богом, коли на свое пропитание». Остальные члены коллегии промолчали. Болотов вышел с пренизким поклоном. Однако указ об отставке за- держался почти на месяц. Уже были куплены лошади для отъезда, и упакованы вещи, а паспорта еще не было. Между тем земля в городе, казалось, горела. Только 14 июля документ был получен. Болотову казалось, что он идет по воздуху, и ноги его не меньше, чем на аршин, от земли‘ возвы- шаются. Однако отставной капитан (майорского чина при отставке не дали), не преминул зайти в ту церковь, из которой произошло все благополучие, возблагодарить вышнее существо и заплатить священнику целый рубль. Наскоро попрощался Болотов с генералом и уехал из города, боясь попасть под обух. Отъехав от Петербурга, остановил Болотов свою кибитку и смотрел на смутный туманный город. — О, город, — сказал он, — обстоятельства очень дурны, в коих я покинул тебя. Слава богу, что я уплелся из тебя благовременно. С этим словами Болотов сел в кибитку.

Page 140

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 139 Глава четырнадцатая. В которой описывается возвращение господина Болотова в деревню < Дворяниново ». С заездами к родным и с гощением в Москве ехал Андрей Тимофеевич домой. И вот, наконец, в теплый, тихий сентябрьский день коляска, на хорошо смазанных колесах, покатилась по уже хорошо знакомым поле- вым дорогам. Вот уже и знакомые березовые рощи, а вот и дом. Какой он старый! Люди бегут навстречу коляске, вот уже узнали Болотова, целуют руки. Андрей Тимофеевич вошел в дом. Уже повечерело, и показался ему дом и малым и дурным. Стены потемнели, и потолок почернел, а передняя комната со множеством образов в киотах и без них больше походила на часовню, чем на жилье. И запах какой-то пустынный. Кликнул Болотов старого своего Артамона, того, кто был ему еще дядькой. Пришла Алена, жена его. —- Батюшка, — говорит, — помер Артамон уже неделю. — Куда как жалко мне твоего мужа, — ответил Болотов старухе, — но воля божия над всеми нами. И постарайся-ка, Алена, чтобы мне было чем поужинать. — Так, батюшка, — ответила Алена и ушла. Пока готовили, снова прошел Болотов по пустынным и гнилью пах- нущим комнатам. Ходил, подымал окошки для впуска свежего воздуха и размышлял, как же ему расположиться. Ночью помещик спал плохо, потому что в доме оказались крысы. Утром встал он чуть свет и пошел смотреть свои сады. Прежние пруды показались лужицами, сады заросли всякой дичью, строения обвет- шали. Грустно вернулся Болотов к себе домой. Дом Болотова одревнел и врос в землю, так что из иных окон можно было рукою достать до травы. Дрань, которой были покрыты крыши, поросла густым зеленым мохом. И с крыши торчала только одна полураз- мытая дымовая труба с галочьим гнездом. Двор маленький, поросший травой. Почти у самых хором амбары из толстых бревен. Когда-то амбары были крыты тесом, но все сгнило, и тес заменили соломой. Рядом с амбарами вход в сад господский, и вход этот летом запеча- тывался восковой печатью, чтобы никто к яблокам не подходил. Ворота барские с толстыми резными вычурами на вереях и большой калиткой. Над ‘воротами широкая тесовая кровля, и доски теса уже

Page 141

140 В. ШКЛОВСКИЙ слились под зеленым мохом. Около ворот людская изба, здесь жил при- казчик. Красного окна для света в этой избе не было. Свет шел из одного черного окна — оно же служило для дыма. Сэды были засажены старин- ными одичалыми яблоками и заросли березой и осиной. В саду черная баня. Вообще радости во всем этом было мало. Во всей болотовской деревне при «Дзорянинове» было только три двора, да в деревне «Болотове» два, да в «ГТулеине» — шесть. Земля разбросана вся клочками, а в других дальних деревнях — где один двор, где два двора и только в Тамбовской губернии в одной деревне — 10 дворов. Мебелей в доме никаких, посуды никакой, и нужно было жить. А покупки делать с деревенских доходов. Цена же на рожь была рубль четверть, а не то и восемьдесят копеек, овес 80 коп., масло — 1 р. 80 к. пуд, сахар 10 рублей пуд. Деньги были вообще дороги. 3 деревне получил Болотов известие о происшествии в Потеге — революции. О том, что Орловы стали графами, а император Петр Ш умер от желудочных коликов, что крики его перед смертью были слышны даже в Ориенбаумском саду. То смерти Петр Ш похоронен был в Александро-Невском монастыре без дальних церемоний. Гвардия, произведшая переворот, жила несколько дней и ночей. И даже в одну ночь пожелала удостовериться, жива ли их новая государыня. Государыня изволила ночью встать, на балкон выйти и гвардии кланяться. В Петербурге спешно сочиняли гербы для лейб-компанейцев, на участников переворота лились милости. Болотов сидел в своей деревне, из-под дверей дуло, и Андрей Тимофеевич размышлял, что не всегда бла- горазумие немедленно вознаграждается. Итак, оставалось одно — заниматься сельским хозяйством. Имение было мало, разорено, рощи сведены на дрова. Жить зимой в имении было пока почти невозможно, и Андрей Тимофеевич перебился Е Москве по гостям. Но вот наступила весна, и не успели начаться первые тали, как Болотов уже был в своей деревне. Солнце с каждым днем подымалось все выше, все горячее, помрачалась белизна полей, началась половодь, и с ребра горы видно было, как широко разлилась речка. Болотов решил переделать свои сады и перестроить свой старома- нерный дом. Вскоре он произвел первую перестройку. Стены дома обил холстом, и сам разрисовал под обои. Прорубил новые окна, поставил печи и тоже разрисовал. Сад переделал и превратил в регулярный еще в ста- рой манере. Посередине сада сделал решетчатую беседку и к ней провел дорожки‘

Page 142

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 141 На работы эти были собраны все крестьяне и крестьянки. В это же время начались посадки плодовых деревьев. Садовником велено было быть старику Сергею, по прозвищу Косому. Эгот добрый служитель ходил в походы еще с покойным отцом Болотова. На старости лет приказано было ему жениться и быть опять кре- стьянином, а теперь Андрей Тимофеевич взял дядю Серегу обратно в дом для садоводства. Дядя Серега по замысловатости своей еще предупреж- дал все болотовские мысли, делая различные изобретения. Рука Сергея и насадила болотовские сады; а потом Сергей, стоя прислонившись спиною к стене, руководил Болотовым в его первых экономических упражнениях, говоря так с ним по многу часов. Жузнь Болотова установилась. Вставал он почти с восхождением солнца. Вместо чая пил навар из травы буквицы, приправляя его слив- ками и медом вместо сахара. Ззвтракал Болотов гречневой кашей и за обедом ел тоже все простое и непокупное. Так установилась его жизнь, и только одно смущало молодого дворянина — одиночество. Нужно было жениться, а знакомых почти не было. Домов-то кругом дворянских было достаточно, потому что господа дворяне уже начали в дома свои возвращаться, но иные уж слишком на много богаче были Болотова, а другие слишком просты. Все это удержи- вало Болотова от поспешности. Со всем тем начала бывать в его доме сваха из немок, по прозвищу Ивановна. Сваха сообщила Болотову, что есть у нее для него подходящая невеста, но сожалела, что была та еще ‘слишком молода, минуло ей только двенадцать лет. .И так приходилось думать о другой. Тут приехал однажды к Болотову лакей в незнакомой ливрее и пригласил его от имени соседа князя Долгорукова в гости. Долгоруких видел Болотов в Москве. И девушкой там одною оча- ровался. Девушка эта была не Долгорукая, а приятельница их — жила у Дол- горуких госпожа Бакеева с двумя дочерьми. Соседили Долгорукие от Болотова всего в двенадцати верстах. Спешно поехал Андрей Тимофеевич к соседям и вдруг увидел у них молодую Бакееву. Ему и в голову не при- ходило, что Бакеевы могут приехать с княжеской семьей в деревню. Болотов так смешался, что не мог даже слова вымолвить. Сердце его взвол- новалось в первый раз в жизни. Девушка в сельском платье показалась ему ангелом. Вернувшись домой, Болотов ночь не спал, хотя крысы из дома были давно выведены. И тут Болотов зачастил к соседям. Уже его считали женихом и при- сватывали его старухи, а он все не решался говорить. Наконец, пригласил он госпожу Бакееву с дочерью в свое «Дворя- ниновО». Болотов очень старался устроить угощение наизнаменитейщим образом. —

Page 143

142 в. шкловский Гости приехали веселыми, но скоро Андрей Тимофеевич заметил, что нареченная невеста его всем недовольна. Приехала она не одна, а захватила с собою француза гувернера Долгоруких. Зз обедом молодая Бакеева ничего не ела. Повел. гулять ее по садам Болотов. Сады ей не понравились. Привел он ее к беседке, называемой Храм удовольствия, она не восхитилась. И, на все смотря, оглядывалась к французу с презри- тельной улыбкой. Все это расстроило хозяина до чрезвычайности и поло- жило вдруг конец его увлечению. Но потребно было много философии для того, чтобы отказаться от своей единственной любви. И только осенью позвал Андрей Тимофеевич немку Ивановну и сказал ей: —- Я решил посвататься за твою запасную невесту, хоть она и молода, так ей, значит, некогда было заразиться модным духом и пышностью светской жизни. Может быть, по молодости ее удастся мне приучить ее к себе и ко всему тому, что я люблю. Ивановна ответила, что невеста хоть молода, но велика ростом, и конференция эта кончилась тем, что Ивановна поехала распознать мысли матери, расположены ли они девочку замуж отдать, если кто ее будет сва- тать и, например, такой человек, как Болотов, слух о котором шел уже по всей округе. Глава пятнадцатая. С описанием свадьбы Болотова, т. е. сперва сватовства и ко- лебаний его, а затем и обряда бракосочетания. Четыре раза сменялись на стенах города Кенигсберга орлы. При Елисавете Петровне утверждены были на них российские двуглавые орлы. И так стояли они до 26 июня. 27 числа, по воле императора Петра Третьего, двуглавые орлы были сняты и были поставлены между них преж- ние прусские одноглавые. 4 июля явились на стенах, по воле Екатерины ИП, опять российские орлы. А после 9 июля с Фридрихом сторговались, и на стенах навсегда утвердились опять орлы германские. События мира внешнего слабо долетали до Болотова. Дворянство пока обживалось в своих усадьбах напрочно, готовясь требовать себе новые милости. , Болотов это время потратил на сватовство. Со свадьбой было почти уже решено. Пора было ему уже и посмотреть на свою невесту. Спал в день перед отъездом к невесте Андрей Тимофеевич плохо и тревожно. Но видел сон, казавшийся ему важным. Приснилось ему, будто находится он с невестой вместе в какой-то компании, и некто, указывая ему на девушку, говорит: — Ну, вот твоя невеста, смотри ее себе, пожалуй. Болотов всмотрелся. Сидит девушка годная и изрядная и не так уж малая. Проснувшись, Андрей Тимофеевич наклонен был полагать, что, в сне этом есть нечто чрезвычайное.

Page 144

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 143 Дом невесты был небольшой и не слишком прибран. Жила невеста с матерью своей, женщиной тихой и разумной. Всмотрелся Болотов в невесту. Видит образ и все черты ее, похожие на те, что видел он в сновидении. Однако, сколько ни старался всмотреться, не видел в девушке этой чего-нибудь пленительного или милого. Лицо невесты было такое детское, что нельзя было и представить ее в супружестве. Однако не было в этом лице ничего для Болотова противного или от- вратительного, и он находился в нерешительности. А уже надо было ехать домой, потому что на дворе собиралась метель, и ветер уже драл снега низом. Дома ждала Болотова сваха Ивановна. — Ну, боярин, были ли? —- Был. — И видели? — И видел. — Ну, как показалась вам моя Александра Михайловна и матушка ее Марья Абрамовна? — Марья Абрамовна кажется мне боярыней умной и степенной и не старой, а вот Александра твоя Михайловна девушка ростом довольно великая, но уж больно молода. Чтобы полюбилась она мне, того не могу я сказать. Но мне она нимало не противна. — Ну, и слава богу, — отвечала Ивановна, — а полюбить полю- бится. Хорошо, что не противна. Тридцатого мая 1764 года был сговор. Приехал Болотов в старинный домик невесты своей. Домик был мал —три только комнаты, разделенных между собой сенями. Окна почти вросли в землю, и крыша дома покрыта мхом не зеленым, а седым. Единственное украшение дома составляли тесом покрытое крыльцо и узкий цветник с черемухой. Все это не очаровывало Болотова, но он не говорил никому, что у него на сердце. Войдя прямо из сеней в комнату, увидел он ее наполненной множе- ‚ством разряженных гостей, и так как многие из них.были молодые, то искал жених глазами, когорая же из них его невеста. Сперва он принял за невесту самую из девушек молодую и удивился несколько на то, что она так переменилась. По учтивости однако подходить к невесте сразу нельзя было, а нужно было посидеть. Болотовский дядя, посидев с ним минуты две, встал и от имени его сделал брачное предложение. И тут же пошли за невестой и вы- вели ее. И оказалось, что это не та девушка, а другая и не такая уже тонкая, как думал Болотов, и с лицом более приятным. Все встали и начали поздравлять обрученных.

Page 145

И нниинивнинь 144 в. шкловский Вышел приготовленный священник для обмена колец, и в эту же минуту загремел тихий гром весенней грозы, и полил сильный дождь, что почтено было всеми благоприятным предзнаменованием. Вечерний стол прошел оживленно, и жениха с невестой посадили вместе. Есть им не приходилось, столько их поздравляли и столько им при- ходилось в ответ кланяться. На другой день невеста дарила, по старинному обычаю, людей Боло- това, а он ее дворовых людей потчевал водкой. Погода стала ненастная, и три дня не был Болотов у своей невесты. На третий день приехал с утра чем-то рассерженный и тревожный и застал невесту с матерью, нимало его в этот день не дожидавшимися. Невеста была не прибрана, тоже тревожна, ласки Болотову не ока- зала не малейшей, а он на нее не мог и смотреть без принуждения. С горем уехал Болотов и всю дорогу думал о том, нельзя ли как- нибудь отказаться от свадьбы. Но что было делать и какая невеста после того за него бы пошла. А на дворе была буря, и кибитка заблудилась на недалекой дороге, вязкой, как в метель. Измученным приехал Болотов к себе в деревню, без мысли заснул, а проснулся веселым, погода была хорошая, и решил он, что все образуется. Свадьба была скромная, без мотовства, простая дворянская. Погода стояла наилучшая, июльская. В саду играли волторнисты. Это в первый раз слушали музыку деревья садов «Дворяниноваз. Возвестили, что везут приданое. Приданое было, хотя и небольшое, так как невеста была сирота и переходила к мужу со всем своим имуще- ством, а платья шить ей было нельзя по той причине, что она еще росла. Однако привезли приданое, по обычаю, на многих телегах цугом, только на каждой телеге стояло по малу. Кровать вносили торжественно и церемониально. Гости съехались еще за день. Переночевали, потом пообедали ра- ненько и поехали в церковь. Андрей Тимофеевич был почти вне себя и был в великом колебании. Когда все кончилось, и поцеловал он в первый раз жену свою, то раздались со всех сторон поздравления, и начались взаимные рекомен- дации гостей, вступивших между собой в новое родство. Из церкви торопились, чтобы попасть засветло. К дому приехали, однако, в сумерки. Волторны приветствовали свадебный поезд уже издалека. На крыльце встретили молодых с хлебом- солью. Стол бы поставлен глаголем, и за ним, хоть и тесно, разместились все гости. За столом молодые, по тогдашнему обычаю, ничего не ели. После ужина отвели молодых за так называемые сахары, т. е. за стол, уставлен- ный разного рода конфектами. А потом отведена была невеста в спальню И раздета была гостями из знатнейших.

Page 146

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВБСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 145 Тогда был очень древний обычай, чтобы гости ждали, когда факти- чески совершится бракосочетание. Дэужка ждал даже за дверью и кашлял, спрашивая: «Готово ли?». Андрей Тимофеевич был человек деликатный и не хотел задержи- вать своих гостей. А гостям нужно было ждать иногда по не- скольку часов, и ложиться спать было обычаем запрещено. Так и продумал все это время Андрей Тимофеевич, только как бы не затруднить дорогих гостей. Но все прошло благополучно, и гости не долгое время должны были сидеть молча, а сейчас же могли пойти к новобрачной и принести ей свои поздравления. На другой день был так называемый княжий пир, который прошел уже веселее. А потом пошли разъезды по гостям. И тут началась уже совместная жизнь с женою, и начали молодые друг к другу привыкать. Тут судьба нанесла Болотову жестокое огорчение. Он показал су- пруге першпективный ящик с картинками, но она посмотрела на эту ди- ковинку с совершенным хладнокровием. Храм удовольствия тоже ее не очаровал, и вообще, казалось, она имела характер самый хладнокровнейший. Единственное то утешало Болотова, что много из того, что искал и желал он в жене своей, нашел он с тещей, а ее матерью, женщиной умной и согласной восторгаться болотовскими диковинками. Глава шестнадцатая. Содержащая в себе начало хлопот о земле, а также описание великого медицинского открытия и подробный рассказ о не- добросовестности лекаря. Теща болотокркая любила книжное чтение, и к ней же адресовался Андрей Тимофеевич со всякими домоводственными разговорами. Чтение экономических книг, особенно иностранных, образовало Болотова. Боль- ше всего интересовался он вопросами садоводства. Скоро начал он пользоваться и плодами рук своих. Деревья пере- болели и начали подниматься. Цзетники великолепствовали множеством цветов. Кроме того, придумал Болотов отдергивать силой и сажать на грядки молодые отрасли, которые вырастают подле пней и главных ство- лов больших плодовых деревьев. Этими отрывками насаживал Болотов целые грядки. Но домоводственные заботы Болотова вдруг приняли характер почти воинственный, потому что в стране происходило событие чрез- вычайное. Новая императрица по вступлении своем на престол обратила вни- мание на государственные земли. Очень много государственных земель 10 Красная Повь № 12

Page 147

В. ШКЛОВСКИЙ 146 нони напоили ирипаииииминаониинь подарками ушло к любимцам и придворным, Но главная площадь их пе- решла к дворянству следующим не прямым образом. Государственные земли уже в большой части своей были захвачены дворянами, но владение это не было никак оформлено. Издан был строгий указ, чтобы все те, кои завладели государствен- ными лесами и землями, объявили о себе в комиссию о засеках с точным указанием, кто и сколько именно завладел казенными лесами и не желает ли он их купить. Еще было написано в указе: «ежели кто, имея у себя в завладении такие земли, не объявит, и после о том узнано будет, то у та- ковых описаны будут их деревни, половина коих отойдет в казну, а поло- вина доносителю». У Андрея Тимофеевича с дядей его Матвеем Петровичем в таких обстоятельствах находилась деревушка за Тамбовом. Людей там было довольно, а земли было на обоих только 10 четвертей, но была рядом степь длиною 40 и шириною в 30 верст. Эту-то степь и пахали крестьяне. С другой стороны, если об этой степи заявить, да на свое имя закре- пить, То получалось не горе, а великое прирощение. Решено ехать было за Тамбов. Ехали через Епифань, а от него на Раненбург. Ехал Болотов не спеша. Осмотрел и женину деревушку и, наконец, выехал через пески и лес в необозримую, ковылем поросшую степь. Степная деревушка Боло- това состояла не из дворов, а из хибарок, утопающих в навозе. Землю в тех местах не удобряли, разве только под коноплянники, и навоз выра- стал в горы. Лачужки были такие, что в них надлежало не входить, а влезать. Взяли дворяне разумнейших из крестьян, сели на коней и выехали в степь искать краев завлаженной земли. Степь утомляла глаза широтою. В степи видны были только бесчис- ленные стоги сена, а больше ковыля и не кошеного. Желание было узнать, где здесь частновладельческие земли и где здесь вольная степь. Но этого никто не знал. Всего достовернее было одно, что ‘распахано земли раз в десять больше, чем следовало по кре- постям. И распахана она чересполосно с соседями. В засечную комиссию решили показать наобум, что завледели Боло- товы из этой земли — Андрей ста десятинами, а Матвей 75-ю десятинами. А сверх того хотят купить еще 500 и 300 десятин. Границей этой земли, по особому счастью для Болотовых, указали они овраг. Этот естественный рубеж помог им потом в бесчисленных спорах с соседями. Надеялись, что землю будут продавать не дороже, чем по гривеннику за десятину, и поэтому большинство указывало себе в покупку несколько тысяч де- сятин. Болотовы, как люди бедные, были умереннее. Обратно ехали благополучно, но потеряли, однако, около города Данкова лошадь, которая на плетневом мосту сорвалась в Дон и стащила бы за собой всю коляску, если бы кучер не успел обрезать постромки.

Page 148

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 147 В Дворянинове Болотов начал жить уже просторнее: Прирубил сени и затеплил зал, а в старой кладовой устроил ткацкую, потому что было уже куда тканье продавать. Зима была благополучная, только на соседа попа Илариона напали разбойники и в бою убили брата его диакона. За зиму эту сделал Болотов великое открытие. Случилось ему занедужиться, и жар жег его немилосердно. Лежачи подумал Андрей Тимофеевич, что хорошо было бы ему чихнуть, может быть, это и помогло бы. В самую эту минуту попалась нечаянно ему на глаза торчащая сбоку из сенника тоненькая былинка. Андрей Тимофеевич вытащил ее и поко- вырял концом ее у себя в носу. Опыт удался весьма счастливо, — Боло- тов чихнул и перекрестился. Чихнул вторично, и через несколько минут почувствовал, что жар приметно уменьшается. Тут Болотов погрузился в размышления характера философского: «Чханье производит во всей внутренности нашей особливого рода революцию и некоторого рода удар и на полсекунды останавливает даже всю кровь в ее беге и движении, и самая сия полусекундная остановка по законам движения делает великое уменьшение в скорости. А так как от сей скорости движения происходит и жар самый, то должен и он умень- шиться некоторым градусом». Отчихавшись Болотов почувствовал себя многим лучше. Случай этот он считал достойным быть записанным в летописях и в истории меди- цинской. Для чихания советовал Болотов пользоваться трубочкой из бумажки. Средство это он всем советовал и впоследствии утверждал даже, что отчихался от чумы. Но поверили в это средство только верный слуга Авраам и на все согласная теща. Прочие же люди ни чиханием, ни Толченым песком, которым увлекался потом Болотов, лечиться не хотели и потому переносили жестокие болезни. Особенно сильно болела жена, и Болотов на нее за это сердился. Пока шли бумаги о тамбовской земле, пока созревал план о гене- ральном межевании, съездил Болотов по вызову одного из дядей своих в Москву. И тут увидел и иное врачевание. Умирал Матвей Петрович, не дождавшись государственных земель. Дядя умирал, родственники его решили послать за лекарем Гени- шем, и так как человек животнолюбив, то дядя сам этому не воспрепят- ствовал. Доктор явился с видом важным. — Карашо, карашо, — сказал он, щупая слабый пульс больного, — о, карош, карош, перемена добрая, надо скорей дать ему микстурка для подкрепления натура. Пожалуйт бумаг и перо, мой тотчас напишет. ‚ Написав рецепт, доктор прибавил: — Пошлит скорей Варварска аптек. Там только есть эта вещь. Гонец в Варварскую аптеку был отправлен. Доктор выпил 'рюмку водки, поговорил о городских новостях и получил полуимпериал. Андрей Тимофеевич вежливо подошел к господину Генишу и спро- сил_ по-немецки; д 10*

Page 149

рапира 148 В. ШКЛОВСКИЙ — Что вы скажете о состоянии больного? — Ничего, кроме того, что не доживет он до сегодняшнего вечера и через несколько часов отправится в путь свой. Болотов остолбенел от негодования. В это время приехал человек из аптеки и привез с собой штоф с лекарством. На рецепте было написано, что принимать нужно через два часа по столовой ложке и стоило лекарство семь рублей. — Сукин ты сын, — сказал Болотов доктору (по-немецки), — сам говоришь, что больной не доживет до вечера, а выписал дорогое лекар- ство в таком множестве, что его хватило бы и на месяц. За что только платим мы вам деньги? Глава семнадцатая. В этой главе рассказывается о великом межевании и Болотов- ской, при том обнаруженной, хитроумности. Ж на Андрея Тимофеевича забеременела. Это подвинуло Болотова на новые литературные упражнения: он начал писать книгу «Детская философия». Одновременно было получено в болотовском имении известие об основанном в Питере «Вольном эхономическом обществе». Болотов получил случайно первую часть трудов этого Экономиче- ского общества. В книге было объявлено, что Общество состоит под осо- бым покровительством императрицы. А к концу книги было приложено 65 вопросов, на которые можно было человеку, знающему деревенскую жизнь и сельскую экономию, ответить без большого труда. Болотов решил торопиться, чтоб его с ответами кто не преду- предил. Для этого вызвал он своего приказчика и начал его обо всем расспра- шивать и сказанное записывать. Приказчик стоял у притолоки и, спрятав обе руки в рукава овчинного тулупа, как в муфту, рассказывал Болотову о сельской экономии. Андрей Тимофеевич все писал да оглядывался, не слишком ли гордый вид имеет старик. , Написать о сельской экономии было, впрочем, легче, чем завести ее на свсей земле. Имение было совершенно запутано чересполосицей, и полевые земли были даже не в разделе. Но в конце 1755 года вышел манифест, произведший великое потря- сение дворянских умов. Это был манифест о генеральном межевании, о котором мы уже упоминали. Одновременно было издано и извещение о ценах на государственную землю. Тут дворянство ахнуло, потому что цена ему показалась чрезвычайной. Повелено было брать по рублю с де- сятины, а за десятину строевого леса 3 рубля, а если земля была завлажена самовольно, то брать втрое.

Page 150

НГ верен ани побили апиипапииваиаппаиппаниаваьнивавизппнпани пп рочшанийначионичишаиопаньсиожииапошациициизапаиннив ции нива рииваай р КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 149 Деньги были тогда дороги, и денег было мало. Болотов, например, со всех своих деревень в год имел 480 рублей, однако и с этих денег ухитрился он при экономии купить раззолоченную карету, обитую внутри алым триком, за 50 рублей. По случаю генерального межевания Болотов, наконец, нашел своему изобретательству применение, сделав собственноручно деревян- ную астролябию. Деревню жены Андрея Тимофеевича уже межевали, и астролябия пригодилась тотчас же. Межевание прежнее и старинная русская геомет- рия были самые жалкие. Треугольник у нас считали, например, по пло- щади равным произведению сторон, а не половине произведения основа- ния на высоту. Потому значила в землемерном деле что-нибудь только запись есте- ственных рубежей, но рубежи эти часто бывали спорны. Деревня болотовской жены уже была обмерена кругом, и все гра- ницы определились, остался только маленький промежуток земли, примы- кающий к селу Хомякову. Весь этот участочек сам Болотов называл ворот- цами, и протяжение границы было только 10 сажен. Но тут догадался Болотов заспорить и объявить, что ему из Хомяковской земли за этими воротцами принадлежит полтораста десятин. Дело было явно неправое, но Андрей Тимофеевич рассчитывал, что в хомяковской даче должно оказаться много лишней земли, и при споре это выплывет, а тогда придется или платить за эту землю втрое или усту- пать заспоренное Болотову, только чтобы не было огласки. Земля хомяковская оказалась строевым лесом, и Болотову самому было неудобно ее захватывать. Все соседи кругом считали дело Болотова несбыточным и несклад- ным, но, однако, хомяковским мужикам пришлось уступить и подать полюбовную сделку. Попытались они ночью срубить со спорной земли лес, но Болотов подал жалобу в межевую контору и взял с них еще за это срыву. Внутри своего имения Болотов новой своей астролябией пока раз- межевался с родственниками. Межевать было трудно. Для раздела леса, например, приходилось лес рубить и делить бревнами. Трудно было разделить и болотовских двоюродных братьев. Нако- нец, разделили, но в разделе забыли об одном небольшом хмельнике. Спор дошел до драки, и братья дрались в самом хмельнике и всю посадку вытоптали. Жизнь, казалось, еще раз вызывала Болотова в круг дел обще- ственных. Выщел в свет знаменитый Екатерининский наказ, и были произве- дены выборы в депутаты в комиссию для сочинения проекта нового Уло- жения. Депутаты должны были быть от дворянства, купечества и даже от государственных крестьян.

Page 151

иная в. ШКЛОВСКИЙ 150 , Чана они иинявинанинна п нананзоннениироанавиинанониолоовононориоиомиаианнорироненииинииианананаиовнариинииинннананарини» Болотов очень боялся, как бы не выбрали его, поэтому он сказался больным и на выборы не поехал. В комиссии собравшиеся люди, хотя и признали Екатерину «матерью отечества», но говорили много о нуждах своих и недовольствах, и кончи- лось это тем, что комиссия была распущена на время и более не собрана. Болотов рад был, что не принимал участия в этом, как он говорил, ералаше. За то получил он из Экономического общества печатный диплом с большой восковой печатью. Диплом этот удостоверял, что Болотов избран в члены Общества. Сперва это сильно утешало Болотова, но потом оказалось, что члены Общества не имеют ни особой формы, ни какой другой выгоды, приносящей привилегии, и с годами Болотов начал выга- жаться об Обществе уже иронически, тем более, что число членов умножи- лось, что Андрею Тимофеевичу было неприятно. Сейчас же думать приходилось уже не о дипломах. Получено было извещение из Тамбовской губернии, что дело с покупкой государственной земли оказалось спорным, и соседи утверждают, что земля эта не госу- дарственная, а их собственная, и что в тех местах нет никакой пустопо- рожней государственной земли. В этом месте болотовские записки прини- мают характер несколько таинственный: он то утверждает, что ковыльная степь в тех местах была, то говорит, что ее там не было, то плачет о своей святости, то говорит, что пришлось ему употребить и волчий рот и лисий хвост. Действительно, земля была как бы и не государственная, но купчая была довольно старая, а главное, что соседи тоже заняли чью-то землю, и в тех же местах указывали, что она государственная. Сообразивши это, Болотов решил добром увидать соседей, чтобы они ему дозволили где-нибудь взять в одном месте землю, и если его к степи прильнуть не допустят, то устроить всем великие хлопоты, показав всем объявления копии, где соседи сами называли ту землю дикой. Приехавши к Тамбову, Болотов увидел, что план его имеет неко- торую надежду на осуществление. Степь была вся пестрая от запашек, каждый брал землю, где хотел, считая место между запашками своим. А местами, действительно, торчали и кусты ковыля. Дело было спорное, и нужно было только сговориться с господами дворянами. С этими мыслями остановился Андрей Тимофеевич в своей деревушке. Уже два года были в той стороне большие недороды. Избы стали еще как будто ниже, потому что крыши пошли на корм скоту, навозные кучи стали выше, и все деревни были в глубоком упадке. 4 Болотов остановился в избушке с небольшим в сажень. Дверь была высотой в аршин и та расколотая на-двое. Спешно велел Андрей Тимо- феевич прорубить небольшое окошко и затянуть его бычьим пузырем. Он собирался отсиживаться в деревне долго и даром соседям не сдаваться.

Page 152

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 151 Глава восемнадцатая. Продолжающая описание земельных споров в степи и подроб- ности генерального межевания в деревне. Главным врагом Болотова по земельному спору был господин Рах- манов, помещик крупный и потому несговорчивый. Рахманова запугать было трудно, он прямо сказал, что земля не дикая, и купить ее Болотову было невозможно. Оставалось одно — об ошибке молчать, межевщика не брать и пахать землю пока на смелость. Но для этого нужно было согласие соседей. Главный спорщик Рахманов с мужиками, шутами и приказчиками в дождь и ветер поехал делиться с Болотовым. Дележ был плохой, Андрею Тимофеевичу оставалось только соглашаться. ‚ Шуты шпыняли и издевались над ним, а Рахманов вел примерную межу через землю, которую Болотов уже привык считать своею. — Эго не дикая степь, а покос! — кричал Рахманов. — Хорошо, — отвечал Болотов и тянул в свою сторону. Калякая и споря, все озябли. Шуты уже не шутили, а бубнили жа- лобно и уговаривали барина согласиться, и кое-как Рахманов уломался, но эта разделка не была окончательной, и через несколько лет, приехав домой, Болотов увидал свою землю распаханной и разодранной соседями в клочки и начал новую волокиту. Спора, впрочем, Болотов не боялся, зная доводы бесспорные. Сам он рассказывал о воеводе Коломине. УКил воевода, жил и состарился и лежал он уже при смерти, и тут принесли ему подписывать одну квитанцию. Коломин уже не имел силы говорить и дал только знак рукой, что он без взятки подписать не может. И до тех пор подписывать не приказывал, пока на грудь ему не положили целковый. Когда целковый был положен, Коломин закрыл глаза с видом утвердительным, вытянулся и умер. Так жили пока дворяне, но дело уже шло к перемене. Начиналось новое время, и новая цена на землю, и новая дороговизна. Барщина все время росла, и появились вместе с новыми ценами на труд новые утес- нения. Рассказывает Андрей Тимофеевич — сосед его отдал одну девку в Москву учиться плести кружева. Девка на горе свое работу переняла хорошо. Когда возвратилась она домой, то заставили ее господа работать весь день, а в вечер еще по две свечи просиживать. Девка убежала в Москву в мастерицы, ее отыскали и посадили в же- лезо и заставили опять плести. Через некоторое время освобождена она была на слово, что не уйдет. Было ей только семнадцать лет, и от великой работы и тоски отважилась она опять уйти, и опять была отыскана ‘и была закована в кандалы, и на шею ей была одета рогатка наперевес, и при всем том принуждали ее рабо-

Page 153

152 В. ШКЛОВСКИЙ тать и днем и вечером. И ночевать ходить в холодную избу по снегу бо- сиком. Проработав несколько месяцев, пыталась девка резаться, но рогатка помешала ей перерезать горло. , Хозяева пытались спасти девку, ценя ее золотые руки. Когда разрубали топором железные заклепки рогатки, то горло кружевницы второпях еще надрубили. Прожила она еще в кандалах месяц и умерла, наконец, потому что рана начала заживать, и рубец заду- шил бедную кружевницу. Болотов считал всю эту строгость чрезмерной, и сам впоследствии наказывал людей менее убыточным способом. Время было тревожное, и у соседей Болотова, Вяткиных, убили саму госпожу Вяткину с дочерью за строгость собственные ее люди. Но более беспокоило Болотова кровное дело генерального межевания. Пока Болотов проверил домашней своей астролябией свою землю, подсчитал ее, и оказалось по связанию фигур, что земли и половины нет того, что ожидали, а между тем споров с соседями не было, и землею Болотовы владели спокон веку спокойно. Оставалось одно — заспорить при межевании с кем придется и, может быть, и удастся у кого оторвать, если окажется у соседа примерная земля. Так и было сделано, и Болотов заспорил со всеми соседями. Соседи были дворяне крупные, закупившие на свою сторону межевщика, Хитровы и князь Горчаков. С князем Гор- чаковым было спорное дело о лесе, и в этом деле сам Болотов более чем сомневался. Было, однако, заспорено, и рубежи были указаны, и оставалось ждать решения. Дело с землею тогда было темное, и даже расстояние между дерев- нями неизвестно. Болотов придумал мерить расстояние так: измерил он обод заднего колеса своей одноколки и узнал, сколько раз должно было обернуться колесо в четверти версты. Оказалось, что шестьдесят. Тогда посадил он на крыло своей одноколки мальчика из дворовых, привязал к спице колеса красную тряпочку и велел мальчику кричать, как только колесо обернется шестьдесят раз. И по крику сейчас же делал зарубку. И что же оказалось? От деревни Дворяниново до Каледина считали восем- надцать верст, а оказалось ровно двадцать четыре. В ожидании дел строил Болотов себе новый дом уже с кафельными печами в 23 окна, с уборной и гостиной. В это же время родился у болотовского двоюродного брата ребенок, и как ни был занят Болотов, а пришлось ему ехать на крестины. Крестить торопились, потому что дите было очень слабое. Дите лежало тихонько и изредка только рыгало, и когда опустили бедного мальчика в холодную воду, то прекратилось в нем дыхание и вынули этого младенца из воды мертвым. Андрей Тимофеевич очень случаем этим был смущен, так как дума- лось ему, что крещение было Закончено уже над мертвым младенцем, что, конечно, грех.

Page 154

ЧЕЛА иианнианонраиинасяиинаанини КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 153 А в теплой воде крестить было нельзя, так как по кансну в^да должна была быть беспримесной, а тепло считалссь за пр:.месь, и Ло- моносов с этим н. ПоЕсно спорил. И так по прошествии этих значительных и незначительных случаев вычертил Болотов план своей земли и земли своих родственников на бумаге, сверил, и что же оказалось? Вместо половинного недомера, из-за которого он уже заспорил землю у всех соседей, оказался перемер в 400 десятин. Холодный пот прошиб Болотова. Такое количество земли потерять? Это было полное разорение. Вызвал Андрей Тимофеевич соседей своих, Михайла Матвеевича и Матвея Никитича, для тайной конференции. Показал им план. — Что по оному плану выходит? — спросили дворяне. — Ничего я вам прежде не скажу, покуда вы не дадите мне святей- шей клятвы никому того ни под каким видом не сказывать и даже вида не давать. — Клянемся и божимся, — ответили соседи. — Доузья, — сказал тогда Болотов, —у нас оказалось много излишней земли в примере. — Как же нам быть? — Скрывать наивозможнейшим образом и твердить, что в наших далях и пустошах недостаток великий и при будущем межевании не зе- вать и не сморкать носа левой рукой, а употреблять все средства для удержания своего примера. Так и решили. А кругом уже шли межевые слухи о том, что соседи точат зубы на болотовскую землю, и волостные мужики говорят, что Болотовы захва- тили у них земли видимо-невидимо. Глава девятнадцатая. Содержащая описание генерального межевания, споров и разбор значения слова кокошить. Тревожное время продолжалось. Происходили странные вещи. Шли невероятные слухи, которым Андрей Тимофеевич отчасти верил, а больше не верил. Рассказывали, что в имении под Тулой старуха, обратившись в черную собаку, воровала детей и держала их дома, высушив в коробке. Слухи были нелепые, но старуху сперва колесовали, а потом четвер- товали. Андрей Тимофеевич не придавал значения слухам, а занимался со- чинениями экономическими и при помощи садовника своего, а также цемецких книг напечатал несколько статей в журнале Вольного экономи- ческого общества.

Page 155

154 В. ШКЛОВСКИЙ Великое болотовское прилежание заменяло для него способности. Писал он так много, что у него болела от сидения грудь. Но писание, тем более еще пока неоплачиваемое, не занимало всего времени доброго помещика. Он готовился к межеванию, прикидывал планы при помощи домаш- ней астролябии и закармливал землемера, как свинью. Дело усложнялось тем, что с соседями болотовскими предки его заключили, очевидно, какие-то тайные сговоры и разделили неправильно занятую землю. Потому границы поместья не совпадали с естественными урочищами. Земля пропала у волостных, они ее и искали. Уже в болотовском лесу был пойман мужик, который шарил между деревьев, отыскивая какие-то. ямы. Болотовские родственники хотели мужика сечь, но Андрей Тимофеевич знал тонкую воинскую политику и отпустил пленника, не сделав ему никакого оскорбления. В назначенный день Болотов и сосед его Хитров выехали на межу. На меже их уже ждали волостные мужики с возом черных спорных и белых бесспорных столбов. С Хитровым Болотов спорить не стал. Дальше начиналась линия волостных. Андрей Тимофеевич дрожал, что тут и пойдет спор. Но на болотовское счастье поверенные волостных были все пьянень- кие и с самого начала прозевали и линию пустили неверно. За день прошли немного и для Болотова благополучно. К вечеру межевание было прервано дождем. Несмотря на удачу свою, Болотов спал неспокойно и тревожно и во сне видел серебряные деньги, хватал их, но они оказывались фаль- шивыми, натертыми ртутью. Проснувшись, Болотов проверил сон по самому лучшему немецкому соннику и удостоверился, что серебряные деньги означают серьезные дела, и обман, и слезы. Смутно пил свой травяной чай с медом и молоком Болотов в это утро. Особенно наводило его на сомнение то, что овраги, по которым шла межа, давно уже назывались не так, как в старину. Сверх того упомина- лась в писцовых книгах одна просека, идущая через всю гвоздевскую пустошь. Если бы мужики сообразили, что просека эта ныне стала проезжей дорогой, то они бы сразу отхватили у Болотова весь пример. В сомнительных чувствах ехал Болотов со своими двоюродными братьями на место межевания. Издали было видно, что дело неладно. Мужики ходили по болотовской земле, шарили, искали, шумели. Рядом со вчерашней вехой стоял воз с одними черными столбами. Болотов бросился к старикам уговаривать, вспоминать свое с ними смирное соседство, но мужики были глухи и нечувствительны. Раз- горячившийся Гаврило Матвеевич, сосед и родственник Болотова, закричал:

Page 156

Фанона ина онавново пианино КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 155 — Посмотрю-ка я, как-то волостные ко мне в дачу с сего времени толкнутся, и дурак я буду, ежели не укокошу первого, кто мне попадется в руки. Один из мужичьих ходатаев закричал понятым: — Слушайте, господа понятые, вот господин хочет убить до смерти человека, и было бы вам это известно. . | Гаврило Матвеевич струсил. Дело выходило кляузное. Но тут в драку орлом влетел Андрей Тимофеевич. — Из чего заключил ты, — сказал он, — что сродственник мой хочет убить до смерти человека? И как ты смеешь трогать так благород- ного человека. Что такое значит укокошить? Еще и не знаю, почему бы это значило убить? Я кокошу, ты кокошишь, он кокошит... Слово темное, и на это все надобен еще лексикон. И по-моему глагол этот ничего не обоз- начает, и слово это вообще не русское. Ходатай обомлел от этого рассуждения и тотчас сплыл в сторону. Болотов уже навсегда получил о нем дурное мнение. Волостные повели спорную линию по своим сказкам, прямо через лес, но на старую дорогу не попали, так как направление было взято неправильно. Пограничная линия их два раза пересекла речку, чего по писцовым книгам не было, но и со всем тем спором волостные взяли из болотовской земли только двести шестьдесят десятин. На утро межа вышла уже в места, где Болотовы чужой земли не захва- тывали, тут распелся Андрей Тимофеевич, показывая всем урочища и ямы, и следы. Вскоре по межевому делу понадобилось ехать в Серпухов. Дело это было не простое, потому что в Лесу сильно разбойничали. Для проезда догадался Андрей Тимофеевич одеть слуг в форму как бы военную — каза- кины с красными отворотами, сверх того люди были вооружены шашками и ружьями и похожи были для несведущего человека на солдат, если не полевых, то хоть гарнизонных. При въезде в лес Андоей Тимофеевич дал людям следующее прика- зание: кучеру приказано было на случай нападения гнать лошадей, а бро- сать ворам в глаза сухой песок, для того нарочно приготовленный. Одному из слуг велено было стрелять, другому рубить палашом, а третьему биться рогатиной. Ехали через лес с обнаженным оружием. По дороге стреляли в воздух из пистолетов. В лесу действительно видели нескольких человек, которые стояли на закраине, опершись не то на дубины, не то на рогатины свои. Разбойники напасть не решились, и болотовский отряд проехал благополучно. В Серпухове дворян уже ждал межевщик, и здесь Болотову, который знал, сколько за ним примеров, пришлось дать одному соседу десять, другому двадцать десятин, только для того, чтобы подписать полюбовную сделку. | По вечерам играли в кидалки и в новоизобретенную карточную игру «Акулину».

Page 157

чрииииинонриананолонанана ина, В. ШКЛОВСКИЙ 156 Ония Глава двадцатая. О тысяча семьсот семьдесят первом чумном году, возмущении Москвы и чортике картезианском. Год 1771-й первоначально ознаменовался победами над турками и потому казался благополучным. Болотов получил за этот год от Воль- ного эхономического общества золотую медаль с поясным изображением Екатерины за свои экономические сочинения. Медаль эта стоила тридцать пять червонцев, и выдана была за сочинение «Наказ для управителя, как ему управлять в небытность господина в деревне». Вся награда за это сочинение была назначена в семьдесят червонцев, но Болотов разделил по присуждению с другим соискателем Рычковым. В это время Болотов готовил новую работу о семипольи, или о так называемом копельном хозяйстве, которое он видал сам в Германии. Зимою спуталась совершенно погода — на Рождество прошла Ока, Москва осталась без провизии, зимою стояли туманы, и пошли слухи о чуме. Чума появилась, как говорят, через офицера, приехавшего из армии, действующей против турок. На фронте чума была ужасна. Расска- зывают, что к воротам одной крепости раз прибежал солдат в полной форме и кричал, что-то размахивая ключами, и его звали в крепость, но он не входил. Тогда на стену вышел комендант и спросил, в чем дело. Солдат закричал через ров, что он из гарнизона соседней крепости, и гарнизон весь умер, он остался один в живых, запер крепость и принес ключи. Вот какой была чума на фронте. Чума двигалась. Средств против нее не знали. Говорили, что помо- гает от нее нюхание чесноку, другие говорили, что больше помогает уксус четырех разбойников. Болотов надеялся на чиханье. Москва носила черепаховые наперстники, по одну сторону которого была вделана скляночка с дегтем, а с другой — баночка с толченым чес- ноком. Пока же что Москва разбегалась. Жили тогда в Москве тесно, грязно и бедно. В первую очередь вымерла почти вся суконная фабрика у Каменного моста. Москву окружили карантинами, но дворяне умудря- лись разбегаться. Болотов находился в великом смущении и размышлял уже о том, как когда-нибудь историк будущих времен будет раскапывать остатки его усадьбы, мерить овинные ямы, смотреть на пни деревьев и никогда не узнает, каким замечательным человеком был Андрей Тимофеевич. Пришел слух, что умер уже человек в соседней деревне. Все очень испугались, но тревога оказалась ложной, и приехавший мужик умер, как сказали, не от чумы, а от старости. Но вот новый слух и слух достоверный — в соседней деревне чума. Все испугались, но уже не так сильно, как в первый раз.

Page 158

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 157 В гости перестали ездить. Приехали раз к соседям, а у соседей сидит беглец из Москвы, к вечеру же у тещи болотовской был жар, и появи- лась краснота на ноге, но не от чумы, а от мнительности. Ездить по дорогам стало опасно — на дорогах стояли заставы, деревни не впускали к себе людей, или нарочно распускали слух о том, что у них уже чума. Тут еще появилось странное поверие — говорили, что для того, чтобы избавить местность от чумы, нужно только бросить зачумленную вещь на дорогу, и чума перейдет к тому, кто вещь подымет. И по дорогам валялись зачумленные платки, шляпы, тулупы. Сейчас мы знаем, что действительно чума через вещи передается. И тут в Москве ударил бунт. Из Москвы уехали дворяне и ушли все, кто были побогаче. Зачумленный город был окружен карантином. Помощи ниоткуда никакой не было. По улицам ездили черные чумные телеги, собирая трупы. Рассказывали, что нарочно мазали люди ладони ляписом и, когда появлялись синие пятна, то здоровых людей объявляли чумными и имущество их грабили. Какой-то поп у Варварских ворот объявил, что чума произошла по воле иконы божьей матери на воротах. Не служили этой иконе молебна тридцать лет, за это бог решил послать на Москву каменный дождь, а потом передумал и решил наслать трех- месячный мор. Услышавши об этом, народ кинулся служить у ворот молебны. Для сбора денег поп поставил не кружку, а сундук с дыркой для бросания медяков. Священство во время чумы отличалось вообще корыстолюбием, переходящим даже в мужество. Сам Болотов не мог добиться того, чтобы в соседнем с ним селе священники не отпевали чумных и не хоронили их при церквах. Панихиды пели, деньги собирали. Архиепископ Амвросий пытался прекратить службу у ворот и хотел конфисковать сундук с деньгами; об этом городская полиция, получаю- щая от богослужения свою долю, попов известила, вооружились кузнецы, работающие на Варварке, вопль и крик разлились по городу, как вода. Все, даже дети, бежали вооруженными. Воинскую команду смяли и уничтожили, а архиепископ бежал. Толпа нашла его в Донском мона- стыре и убила, конечно, не только из-за одного благочестия. Вооруженная, безначальная толпа разбила и разломала церковь, иконы, сосуды, престол, изорвала антиминс. Так во время лондонского восстания, поднятого против католиков, приняли участие в борьбе под- мастерья против мастеров, а на суде оказалось, что среди восставших были и католики. Толпа решила штурмовать Кремль, занять Успенский собор, а дальше что — неизвестно. Жил в Москве некий генерал Езопкин, человек давно уже положен- ный на покой, и мундир его лежал уже в сундуке вместе с другими вещами, пересыпанными нюхательным табаком. Услыхавши о бунте, Е; опкин вспомнил единственное, что он знал: что надо стрелять. Сел Еропкин на старую белую лошадь и стал собирать разрозненные воинские команды

Page 159

158 В. ШКЛОВСКИЙ и стягивать их к Кремлю. Спасские, Боровицкие и Никольские ворота на своих вереях уже не имели воротищ и запереть их было нечем. Затворы были только на воротах Вознесенских. Еропкин перед другими воротами велел поставить пушки. Толпа была уже перед Кремлем. Старый генерал выехал к толпе и сказал: «Разойдись». Стар он был настолько, что толпа его не тронула, а только ответила ему: «Уходи, старикан, а то с лошади стащиму. Еропкин въехал в Кремль. Толпа пошла на приступ. Еропкин велел стрелять. Растерянность в городе была полная. Команды тоже ничего не могли сделать, но стрелять они умели. Первый выстрел был дан над головами. Второй залп в толпу. Ядра летели до Ильинки, уничтожая толпу. Народ побежал, оставя на месте горы трупов. Чума продолжалась. Еропкину Екатерина послала первейшие ордена империи. Чума не уменьшалась, но Москва уже умирала тише. Зашитые в смоляное одеяние каторжники с крючьями ходили по Москве, собирая трупы. На еропкинскую славу приехал в Москву граф Орлов. Орлову в Москве ‘делать было нечего. Однако он остановился в Головинском дворце, выказывая тем свою храбрость и патриотизм. От великой топки дворец загорелся и сгорел. Впоследствии Орлов за храбрость свою получил великие награды. Чума продолжалась. Вокруг болотовской деревни шли с водосвятием, но и водосвятие не помогло — в соседних деревнях мерли. Была уже осень, яблочный урожай в тот год случился большой, но и яблоки девать было некуда. Пробовали делать из них сидр, но не умели. Тоска воцарилась в болотовском доме. Однажды Болотов почувствовал озноб и жар и решил, что чума к нему прильнула. Со страхом удалился он в свою библиотеку и начал щекотать себе соломинкой нос. В немногие минуты жар, как казалось, спал. Утром Болотов проснулся, считая себя от чумы исцеленным. Однако, как человека добросовестный, он заметил, что в тот же день у него оказался понос, чем и объяснился жар. В тоске и в чумной осаде Болотов все-таки находил себе развлечения. Он в стеклянную банку налил воду и слепил из воска чертенка с горбом сзади и спереди. Банку он затянул пузырем. При нажиме на пузырь чертенок шел вниз. Когда Болотов руку отпускал, чертенок всплы- вал. Это та самая игрушка, которую сейчас зовут американским жителем. В ту пору игрушка эта была великим чудом. Болотов ее показывал знакомым, те сочли американского жителя самым обыкновенным живым чертенком и читали хором: «Да воскреснет бог и расточатся врази его». К этому времени наступила зима, и чуму как оборвало.

Page 160

Еноми КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 159 Глава двадцать первая. Благополучие Болотовское, княжеское предложение и другие обстоятельства. Без малого шестьсот человек составляли число подданных Болотова, и он считал положение свое благополучным. Сад и (хмельник процветали, и Болотов начал даже сочинение о благополучии человеческой жизни и о средствах к приобретению оного. Одновременно он записывал свои ду- шевные переживания в книжку под названием «Духовная кунсткамера». Литературная слава Андрея Тимофеевича росла, и хотя он сам оби- жался на то, что после золотой медали получил серебряную, но слава вдруг начала приносить ему неожиданные прибытки. Как-то сидел Андрей Тимофеевич в своем кабинете над книгой, и вдруг колокольчик за окном заставил его поднять голову. К дому подъез- жала тройка. Из кибитки вылез человек небольшого роста, плотный собой. Болотов посмотрел, человек ему казался странным, не то он какой благородный, не то из офицерского ранга, не то иного какого. Между тем гость вошел, поклонился учтиво и спросил: — Не Андрея ли Тимофеевича Болотова я вижу? — Так точно, но осмелюсь взаимно спросить, с кем имею честь говорить? — Я, сударь, Шебышев. — Имя ваше. — Лев, Петров сын. — А достоинство и чин ваш. — Секретарь, сударь. Болотов провел господина Шебышева в гостиную. Гость на предло- жение сесть не сел и вместо того достал из кармана и подал письмо, запе- чатанное большой печатью с изображением орденов. Болотов распечатал письмо, — оно было от князя Гагарина. Писано было в этой бумаге, что князь приторговывает и хочет купить для государыни, т. е. для графа Бобринского, недалеко от Дворянинова лежащую Киасовскую волость, состоящую в четырех тысячах душ. Князь просил волость эту совместно с секретарем осмотреть, а если эта волость будет куплена, то предлагал Болотову принять на себя над ней управление с четырехстами рублями жалования, казенными лошадьми для езды и приличным количеством хлеба для содержания. Краска выступила на лице Андрея Тимофеевича, и руки затрепетали. Он ответил, однако, спокойно и политично: — Все это хорошо; и все не худо, но, батюшка ты мой, я и своим состоянием доволен, людей и деревень хотя и немного у меня, но тем более остается у меня свободного времени для занимания науками и другими упражнениями, которые меня увеселяют.

Page 161

160 В. ШКЛОВСКИЙ — Все это хорошо, — в ответ подхватил господин Шебышев, — но поверьте, что и у князя вы много свободы иметь будете. Князь милый и не- взыскательный человек. — Но помилуйте, где лежит эта волость, что я и о имени ее никогда не слыхивал? — В Коломенском уезде, на большой дороге из Москвы в Каширу, шестьдесят верст от Москвы, а потом в сторону верст тридцать. Мысль о том! что, может быть, и в самом деле Апухтин уйдет, да и это предложение сейчас не безвыгодно, овладела Болотовым, и он решил ехать смотреть волость. На другой же день Андрей Тимофеевич с Шебышевым в путь отпра- вились и к вечеру были уже в Киасовской волости, что за рекой Окой. Киасовка принадлежала княгине Белосельской. В деревне стоял большой барский дом с каменным низом, но дурно и беспорядочно постро- енный. Посмотрели ревизские сказки, отметили новорожденных и умер- ших, осмотрели сады — сады были запущены. Напротив того, пруды прекрасные и полные рыбы. Посмотрели бумаги. Оказалось, что имение еще с соседями не раз- межевано, и межевые споры очень сомнительны. Не понравился Боло- тову и местный народ — грубый, тананакующий, говорящий с наступом. Поехали в Москву докладывать князю. Князь велел Болотову отпустить лошадей в Дворяниново, а самому остаться у господина Шебышева разбираться в делах. Решено было ехать сперва к землемеру и до покупки еще решить земельные споры. Квартиру Болотов имел на Козьем болоте. Жарко в ней было так, что заниматься приходилось в одном белье, да еще тут донимали мухи. На дворе еще жарче, и только в конюшне нет мух, но смрадно. Не одни мухи беспокоили Болотова — слух о Пугачеве шел по Москве гулом. Говорили все и говорили въявь о невероятном успехе бун- товщика, о армии, которая шла уже на Москву. Болотов знал, что вся, как тогда говорили, подлость и чернь будет на стороне Пугачева. Осо- бенно боялся Болотов слуг своих, почитая их первыми и злейшими врагами. Дом главнокомандующего тогда Москвой князя Волконского был уже обставлен пушками. Болотов был в ужасе, сидя в грозной Москве без лошадей для бегства. Андрей Тимофеевич считал себя уже погиб- шим, но вот князь решил поехать. Сели в карету, выехали в поле, и в поле как будто немного полегчало. Осмотрели волость, заехали к межевщику Бакселю, и тут Болотов на изумление князя развернул всю свою межевую образованность. Бо- лотов решил, что имение со спорами покупать не стоит, и что нужно предложить самой княгине Белосельской очистить землю от споров. Замечено было, что и межевщику приятнее будет разговаривать с Белон сельской, чем с Гагариным — доверенным императрицы.

Page 162

аа аоааианонаааиннининининоиииининанниинио КРАТКАЯ ‘И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 161 Поехали. в Москву, в дороге несколько ободрились, узнали, что Румянцеву удалось заключить с турками мир, и с этим миром уже при- скакал в Москву какой-то именитый чиновник, значит армию можно бу- дет направить против Пугачева. Сам же Пугачев, оказалось, не идет на Москву, а повернул на Са- ратов. Думают, что по причине недородности подмосковных мест. Дворяне получили передышку. Княгиня Белосельская была разведенной женой и жила на своей воле. Были у нее друзья, трое братьев Салтыковых, которые так хорошо прикроились к ее слабостям, что имели на управление дел доверенность и жили у нее безвыходно. | Шел слух, что они вплели ее в какую-то особую им одним известную секту. Во всяком случае сейчас они хотели продать имение княгини Бе- лосельской за наличные деньги и торопились. Вертел всей этой машиной младший и умнейший Салтыков, Борис Михайлович. Не успел князь вернуться в Москву, как послал за Салтыковым. Салтыков прилетел немедленно. Князь заявил, что волостью он доволен и одно только нашел дурное, но такое, что его от покупки удер- живает. — Что же такое? — спросил Салтыков. — Спор межевой, — ответил князь и прибавил, — да расскажите лучше вы, Андрей Тимофеевич. — Очень хорошо, — ответил Болотов и начал объяснять, в чем дело. Но Салтыков перебил слова его: — Когда так, ваше сиятельство, то нельзя ли, чтоб Андрей Тимо- феевич пожаловал к нам, и самой княгине объяснил бы все дело, об- стоятельно все рассказав. И с этими словами господин Салтыков схватил Болотова и повез на княгинин двор. Княгиня была не весьма преклонных лет и приятного вида. Она приняла гостя с отменной лаской и попросила рассказать о споре. Бо- лотов спросил лист бумаги, чернил и перо, начертил абрис спорного участка и указал смежные и спорные земли. Несколько минут продолжалось полное безмолвие, так все были оглумлены болотовскими словами. В молчании подали фрукты и варенье, княгиня заговорила с Болотовым затем о постороннем, а господа Салты- ковы ушли совещаться. Потом ушла и княгиня. Отсутствие продолжалось добрые четверть часа. После этого вышел Борис Михайлович Салтыков и сказал: — Так как мы видим, что межевые дела вам в тонкости известны, то просим вас дать нам и совет. — Если хотите скорейшего окончания этого дела, то надобно не пожалеть убытков для преклонения благосклонности межевщика и всей межевой конторы. — А если бы вы съездили с нами, батюшка. 11 Красная Новь № 13

Page 163

` ь ` ` ? : ‘ ` : 162 ‘в. шкловский Это предложение было для Болотова неожиданно, но Салтыковы взялись за дело горячо, съездили к князю и получили его согласие. Глава двадцать вторая. Содержащая описание красот природы. Лицо Салтыкова было мужественно и привлекательно. Ехали в большой четырехместной карете. За городом разговорились, сперва о пустяках — о погоде, о дороге, потом начали чувствовать друг к другу симпатию. Болотов захотел испытать даже силы и душевные свойства своего соседа. И так как по счастью выехала карета на высокое место, с которого видны были прекрасные места, то рассудил Болотов’ употребить самые их поводом к особенному разговору и орудием испытания, чтобы пощу- пать у Салтыкова пульс с этой стороны. Для этого, приняв на себя вос- торженный вид, начал Болотов будто бы сам с собой говорить: — Ах, какие прекрасные положения мест и какие разнообразные прелестные виды представляются глазам всюду и всюду. Какие приятные зелени, какие разные колера полей. Как прекрасно извивается и блестит речка сия своими водами, и как прекрасно соответствует всему тому самая теперь ясность неба и этот вид маленьких рассеянных об- лачков. Говоря эти слова, из книги Зульцера о красоте природы заимство- ванные, примечал Болотов, какое впечатление произведет это на его со- седа, и не останется ли он бесчувственным. — Прекрасно, — ответил сосед,’ — я сам люблю увеселяться кра- сотами натуры и знаю драгоценное искусство утешаться всеми ее кра- сотами и изяществом. — Надеюсь теперь, — воскликнул Болотов, — проводить время свое в дороге без дальней скуки. Натура поможет нам прогонять ее. Станем говорить о ее красотах и утешаться совокупно. Повосхищавшись природой, новые друзья приехали к межевщику. Сперва вошел к нему Болотов и сказал, схватя за руку: , — Друг мой, Баксель, если вы нам в сем случае поможете, то и дела ваши не останутся без благодарности существительной, —разумеете? Затем Болотов вышел, и землемер поговорил с Салтыковым. Когда Болотов опять вошел, то глаза землемера блестели от удовольствия. В Серпухове остановились на несколько дней. Кормили межев- щиков, поили винами, сластили фруктами, конфектами и вареньем. Пуншевая чаша установила окончательное дружелюбие. В Москву за провизией все время скакали новые курьеры. Зато, когда Салтыков и Болотов являлись в межевую контору, то все секретари и чиновники сбегались к ним с приветствиями, а так как имение покупалось сверх того для самой государыни, то дело решалось молниеносно.

Page 164

` КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 163 , В Москву возвращались друзья радостно и так быстро, что сердце Андрея Тимофеевича замирало, как бы колеса коляски не разлетелись в дребезги. — Ба, ба, уже возвратились, — воскликнул князь, — и неужели все кончено? — Кончено, — ответил Болотов и пересказал все краткими сло- зами. Но, пока составляли купчую, прошло еще три дня. Сумма, плати- мая за волость, простиралась до 120 тысяч рублей. Болотов устроил Салтыковым весь платеж серебром. Деньги считали целый день, отпуская их из одной из княжеских кладовых. Везли деньги в фуре, запряженной десятью лошадьми. В это же время Болотов получил инструкцию на управление Киасовкой. Задумчиво и устало вечером вышел подышать прохладным возду- хом Болотов на улицу. Но не успел он отойти несколько десятков саже- ней от своей квартиры, как вдруг встретилась с ним скачущая почти ка- рета, и сидящий в ней закричал кучеру: «Стой». Из кареты вышел Салты- ков и обнял Болотова. — Я к тебе, мой милый и любезный друг, — сказал он, — мне хотелось еще раз с тобой проститься и вручить тебе вот знак княгининой благодарности за труды и старания, а от себя жертву моего к тебе дру- жества. С этими словами Салтыков засунул Болотову в карман запечатан- ный конверт, а в другой небольшой сверток бумаги. Болотов подумал, что ему вручают какую-нибудь безделицу и на- чал отказываться с горячностью. — Для чего княгине убыточиться, одно удовольствие от дружбы и увеселительная наша прогулка служат мне наградой. С этими словами выхватил Болотов из-за пазухи сунутый пакет и стал Салтыкову его в руки втирать. Но Салтыков опять всунул пакет в болотовский карман и сказал: — Человек ты любезный, но не богатый, и тебе, моему друту, это сгодится. Сказав это, Салтыков прыгнул в карету и закричал кучеру: — Пошел! Болотов стоял посреди улицы без шапки и оцепенело смотрел вслед исчезающей из глаз кареты. Он развернул сверток — в свертке было триста рублей золотыми империалами. — Господи, — воскликнул Болотов, — какое множество золота. С неизобразимым любопытством разорвал Андрей Тимофеевич па- кег, думая, что в нем находится какая-нибудь вещичка. Пакет был наполнен ассигнациями — здесь была тысяча рублей. Такой суммы никогда Болотов не имел в своих руках, и по тогдаш- ним ценам денег сумма была огромная. Сообразив все обстоятельства, Болотов почел дар этот`не иным чем, как даянием бога и действием пеку- 11%

Page 165

164 в. шкловский щегося о благе провидения и пошел домой, будучи весьма доволен, что никто сего происшествия не видел. Этот дар провидения убедил Болотова, что служба у князя. не без выгоды, самые же деньги легли в основу болотовского капитала. Сколько было получено от Салтыковых господином Шебышевым, — неизвестно. Глава двадцать третья. Болотов вступает в должность управляющего, служба его. Описание набора улан, дворянских волнений и дворянского торжества. С горем прощался Андрей Тимофеевич с полями и рощами любезного своего имения. После молебна поехал он со своими боярами в Киасовку. Киасовский помещичий дом был большой, но странный, не уютно расположенный. Верхний этаж не имел печей, в нижнем этаже печи были, но у печей не было труб. Произошло это так: план верхнего и нижнего этажа были сделаны отдельно, а когда дом построили, то оказалось, что в верхнем этаже трубы вышли посредине комнаты. Тогда их сняли. Лето было опять тревожное — шел 1774 год. Рассказывали, что Пугачев уже под Коломной. Был приказ вооружать народ. Плакали боярыни. — Погибнем мы, как черви капустные. Здешние бородачи пере- душат нас, как бояр понизовских. Какая беда, и не лучше ли было бы нам сидеть дома, все-таки надежней и лучше. — А мне так кажется, — ответил Андрей Тимофеевич с обычным своим благоразумием, — что здесь мы меньше подвергаемся опасности, нежели дома, там наши люди нас знают, и были бы нам первыми зло- деями, а здешним мы еще не нагрубили, и наше дело тут сторона. Между тем пришла строгая повестка, чтобы с каждых ста душ на- ряжали по два человека — одного пешего, одного конного. Приказано было также печь сухари. Этих наспех вооружаемых людей приказано было называть ула- нами. Снаряжались люди на войну, итти никто не хотел. Решено было послать тех, кто от прежних рекрутчин освободился членовредитель- ством — рубкой пальцев и другими, как тогда говорили, бездельниче- ствами. Но нужно было и отправить этих людей. Сход решил дать помогу каждому пешему по одному, а конному по три рубля в неделю. За лошадь платить шесть рублей, а, за седло — пол- тину. Тут же согласились освободить от рекрутчины одного богатого му- жика и взяли за это с него двести рублей срыву. Собравши улан, Андрей Тимофеевич решил произнести им при- личную нотацию. Болотов произнес; — Помните, что вы не чьи-нибудь, а самой государыни. Так дери- тесь же хорошенько и не постыдите себя перед всем светом трусостью.

Page 166

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 165 Затем, обратившись к самому ражему и бойкому из уланов, Бо- тов произнес: — Вот эдакому как бы так не драться — один десятерых может рать. — Да, — сказал на это улан, усмехаясь: — стану я бить свою атию, а вот вас, бояр, готов десятерых посадить на это копье. Оцепенел Болотов, но проглотил эту горькую пилюлю, сказав лЬКо: — Дурак и сукин сын, что ты мелешь. Потом спросил, записал имя его для памяти, сказав: — Хорошо, братец, хорошо, но ступай-ка, ступай, может быть, 5е и не удастся, а там мы посмотрим. Мужик и сам понял, что проговорился неосторожно, и пошел с про- ми, повеся голову. Болотов имя его запомнил и впоследствии каждое наказание для го утраивал. Пришел уже не слух, а весть наверная, что тревога была пустая, о Пугачева гонят. Погубила Емельяна осень и полевые работы, на кото- е расходились крестьяне из его армии, как ни пытался держать он их водными караулами. Погубила Емельяна рознь между киргизами и шкирами, между казаками и степными народами и рознь в самом кре- ьянстве. Болотов по прошествии опасности как вырос, и хоть трудна была у осень в нетопленном доме, но он успел построить себе маленький домик не вымерз. | Будучи по натуре мягкосердечным и разговорчивым, Болотов на естьян имел жестокость изобретательную, особенно после Пугачевского нта. Привели раз к нему в Киасовке. двух воров, воровавших и пойман- х вместе. Допрос Болотов вел с веселостью и ласковыми словцами, но и допросе он никак не мог согласовать между собой их слова и призна- я. Один говорил то, другой — другое. Болотов увещевал их, затем при- зал их попеременно сечь. Сек более часа.Оба остаются при своих объяв- чиях и клянутся. Уже и спины не хватает, опять секут. Дали передых, гом опять настилка; боясь, чтобы бездельников этих непомерным сече- ем не умертвить, отчего хозяйству был бы убыток, вздумал Болотов отребить над ними особую хитрость. Он велел скрутить им руки и ноги и бросить в натопленную жарко 1ю, накормив перед этим насильно самой соленой рыбой. Приставив ‚огий караул, Болотов морил их жаждой до признания. Наказание ‚ он не считал окончательным. Он велел, раздев воров, вымазать их дег- ги водить с процессией по всем улицам села. Маленьким же ребятишкам ло приказано стоять на мосту и бросать в воров грязью, а всем крестья- и приказано было стоять около изб для смотрения. Так отдохнул Андрей Тимофеевич от страха.

Page 167

166 В. ШКЛОВСКИЙ Другим делом Андрея Тимофеевича была поездка в Москву для пере- говоров с князем о повышении оброка. До Болотова платили в Киасовке четыре рубля с тягла, а Болотов считал нужным, чтобы платили шесть рублей с тягла. Москва вся была занята одним только Пугачевым. Пугачев, уже замученный допросами и цепями, сидел в тюрьме перед казнью. Болотов справил свои дела и хотел уже ехать в Киасовку, когда за ним заехал знакомый офицер. — Андрей Тимофеевич, да куда же ты едешь? — Назад на свое место. — Да как же ты это, братец, уезжаешь от такого праздника, к ко- торому люди пешком ходят. — От какого такого? — Да разве ты не знаешь, что сегодня станут казнить Пугачева и не более, как часа через два. — Очень: хорошо, братец, — сказал Болотов, наскоро вылез из кибитки, пересел в сани офицера и поехал на Болото. Друзья нашли уже всю площадь на Болоте и всю дорогу к ней от Каменного Моста установленной бесчисленным множеством народа. Болотовский приятель знал всех полицейских офицеров и, под- хватя Андрея Тимофеевича, летал с ним, ища удобнейшего места ‘для смотрения. Вскоре друзья увидели Пугачева, везомого на высокой колеснице, окруженной конным войском. Повозка была высокая и совсем открытая. Все замерли и смотрели, и тихий шопот и гул раздался в народе. Колесница ехала медленно. Болотову смотреть было некогда. Он спешил к самому эшафоту, чтобы найти себе удобное место. Эшафот был окружен сомкнутым тесно фронтом войск с заряженными ружьями. Внутри фронта была обширная площадь, куда не пускали никого из простого народа. Но товарища болотовского господина Обу- хова, как офицера, пропустили, при нем же и Болотова пропустили без задержания. К тому же они были дворяне, а дворян и господ пропускали всех без задержки. И вскоре собралось внутри круга дворян превеликое множество — зрелище это было истинное торжество дворян над их общим врагом. Болотов стал у эшафота не более, как на три сажени с восточной стороны. Эшафот был четырехсторонний, вышиною более сажени, обитый снаружи тесом. Лестница была с южной стороны. Посредине помоста был столб с воздетым на него колесом и с утвержденным на нем железной острой спицею. Вокруг эшафота, на расстоянии саженей двадцати кругом, было поставлено несколько виселец не выше саженей четырех. К виселицам были уже приставлены лесенки. Узники, назначенные для казни, стояли и лежали у подножия самого эшафота.

Page 168

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 167 Не успела колесница подъехать к эшафоту, как Емельяна сняли с нее и почти внесли на помост, поставя у края. Внизу у помоста на лошади верхом стоял знаменитый московский полицеймейстер Архаров. Секре- тарь стал рядом с Емельяном на помосте, и началось громкогласное и рас- становочное чтение. Болотову было время насмотреться на Емельяна. Пугачев стоял в длинном нагольном овчинном тулупе, почти в онемении. У него борода была небольшая, волоса всклокоченные, и показался он Болотову совсем не похожим на Петра Третьего. «Как можно было сквернавца сего почесть Петром 1?» — думал Андрей Тимофеевич. С этими мыслями Болотов оглянулся. На лестницах у виселиц уже стояли осужденные к смерти с тюриками, т. е. мешками, на головах и с петлями на шеях. Толпа за фронтом войск молчала. Народ думал, что будет еще Пу- гачеву милостивый указ, того же боялись и дворяне. Но коль скоро кон- чилось чтение, то сдернупи с Пугачева тулуп и платье и повалили на плаху. По приговору должны были обрубить у него сперва руки и ноги и только затем голову. Болотов стоял в трех саженях от крови и ждал достойной мзды Пу- гачеву. Вдруг произошло нечто неожиданное, — палач вдруг взмахнул то- пором и сразу отрубил Пугачеву голову. Кровь брызнула, и Болотов услыхал, как чиновник кричит на палача: — Ах, сукин сын, что же ты сделал! Ну, скорей теперь руки и ноги. В тот самый момент пошла стукотня и на других плахах, и в миг очу- тилась голова Пугачева на железной спице наверху столба, а отрублен- ные члены и кровавый труп на колесе. А вту же самую минуту столкнуты были с лестниц и все висельники, и, оглянувшись, Болотов увидал их висящими и лестницы, отнятые прочь. = Превеликий гул от аханья, стона и иного восклицания раздавался в народе. Потом части трупа начали развозить по разным частям города, потом жгли их и пепел рассеивали по воздуху, но Болотов уже возвращался домой, переполненный мыслями и образами виденного поразительного зрелища. Глава двадцать четвертая. Содержащая описание того, каким образом был нарушен Болотовский покой. Несколько дней в киасовском доме проведены Болотовым в подроб- ном рассказе домашним о казни Пугачева. Но однажды утром пришли к Болотову и сказали, что на двор привадили спасские крестьяне и желают его видеть. Солдат команды, постоянно стоящей в Киасовке, доложил:

Page 169

168 в. шкловский — Пришли люди во множестве, рычат и мурчат и предводителем у них не староста, а какой-то Роман. Поразился Андрей Тимофеевич смущением, услышав такую неожи- данность, сердце в нем, как голубь, затрепетало. Однако, не подавая вида, сказал он солдату: — Пойди-ка ты, любезный, задами в свою команду, чтобы люди на всякий случай были готовы. А сам подошел к окну. На дворе было более ста крестьян. Приходи- лось выходить на крыльцо. Крыльцо было высокое, аршина на два выше земли. Вышел Андрей Тимофеевич и тихонько спросил: — Чего вы, мужички, хотите? — К тебе-ста пришли! — закричали мужики. Такой неучтивый ответ смутил Болотова еще более, однако он имел дух скрепить свое закипевшее сердце и, даже засмеявшись, сказал: — Эго яи без того вижу, а вот зачем пришли? Тут вышел Роман. — Велишь ты платить оброка нам по шести рублей с тягла, а дру- гие государевы крестьяне платят меньше. Да и в Богородицкой волости платят только по четыре рубля с тягла, а за что же с нас больше? Эти слова вывели Болотова из терпения. — Бездельник! — закричал Болотов, — как ты смеешь так го- ворить! Но Роман ответил с упорством: — Аты что за боярин, что с тобой не говорить? Мы твоему приказу не верим и такого оброка платить не хотим. — Да ведь вас кнутьями передерут. А Роман прямо в глаза Болотову: — А мы не хотим. — Ах ты, сукин сын, — начал Болотов и простер уже вперед свои руки. | Но Роман сам вбежал на крыльцо и закричал: — Я-то не сукин сын, а вот про тебя я сейчас докажу. Бить ты меня хочешь, но это как бог кому поможет. И сэтими словами Роман схватил Болотова за ворот. Тут сердце Болотова заледенело. Услышал он только писк в окнах, — то кричали его домашние. Но капрал вывернулся неизвестно откуда между Болотова и Рома- ном и столкнул мужика с крыльца, а из комнат на крыльцо вышли солдаты с обнаженными саблями и закричали: — Не подходи, изрубим. Все стояли оцепенев. Но дело было еще не решенное. Тут сообразил Андрей Тимофеевич, что нужно в этом деле иметь лисий хвост и волчий рот. И начал с хвоста. — Что вы, — сказал он,—Затеяли, и разве я оброк сам придумал? Выберите вы двух или трех почтенных людей, которым поверить можно,

Page 170

КРАТКАЯ И' ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 169 и спросите князя — сам ли он назначил оброк или я придумал. Да попро- сите князя тихохонько об убавке оброка и еще чего захотите. Тут тотчас все зашумели и начали выбирать депутатов. Тогда сказал Андрей Тимофеевич: — Схватите Романа и держите крепче. Солдаты связали Романа, забили ему рот платком, а на ноги нако- лотили тяжелые колодки. Тут вздохнул Андрей Тимофеевич спокойно, пошел в свой каби- нет и начал писать рапорт князю о событиях в самых живейших красках. Время было еще очень тревожное, и потому депутаты из Москвы были отпущены без всякого оскорбления, только Роман был отдан Боло- тову на полную волю. Болотов велел бить Романа плетьми, но не столько, сколько хотел, потому что боялся с ним связываться. Роман вытерпел наказание, не ска- завши ни слова, ни вопля. Но этим дело не кончилось. Болотов приказал богатым мужикам деревни за ‚Романом следить и скоро узнал, что Роман что-то говорил о государыне и о том, что она скоро в Москву приедет. Потом узнано было, что ездил Роман к знакомому ему дьячку, оче- видно, для составления челобитной. За Романом был послан следить сол- дат, а у дворца была поставлена засада. Не успел Роман со своей челобит- ной показаться, как засада его схватила. За пазухой у мужика нашли челобитную с жалобой и на Болотова, и на самого князя Гагарина. Тогда князь велел закованного Романа отпра- вить в самые отдаленные края Сибири. И стало в волости тихо, и снова начал Болотов заниматься ботаникой и лечить своих знакомых недорогими травами. В Киасовке же удалось ему разбить не плохой сад с газонами, пру- дами. Летом приказывал Болотов даже отправлять в лес множество людей и ребятишек для набирания светящихся Ивановых червяков. Так как животные эти почти неподвижны, то Андрею Тимофеевичу пришло в го- лову укладывать ими края куртин, дорожки, и ночью любоваться этой тихой иллюминацией. ' Развлекалась и другими иллюминациями и сама государыня Ека- терина. Был заключен мир с турками, и хотя по этому миру после многих усилий получили мы только очень небольшую часть ’Крыма или вернее даже берега Азовского моря с Таганрогом и Керчью, но торжества были очень большие. На Ивановскую колокольню поднимали колокол в несколько тысяч пудов весом. Колокол по причине его большого веса поднимали не кана- тами, а поставили на превысоком костре, сгороженном из нескольких тысяч крест-на-крест рядами положенных бревен. И колокол стоял на одной высоте с тем местом на нижней колокольне, куда хотели его повесить, и уже отсюда его воротами перетащили на колокольню. Все улицы

Page 171

170 в. Шкловский в Кремле были уставлены войсками. Государыня шла под балдахином в порфире и большой короне. Земля стонала от звука и звона колоколов. Зазвонил новый большой колокол, и казалось, что качается от звона вся Ивановская башня, и многие боялись даже, что она рассыпется. На Ходынке был построен павильон наподобие крепости. А кроме него другое полукруглое здание, составленное из открытых лавок в восточ- ном вкусе. В этих лавках сидели люди в восточных костюмах. Товары были колониальные, и все это должно было изображать богатство завоеван- ного края. Холм ‘посредине Ходынки представлял часть Крыма. Большой па- вильон — город Эникуль, круглое здание — крепость Керчи, а полукруг- лое — Таганрог. Ходынское же поле изображало Азовское море, и по- этому на нем были построены корабли с мачтами и флагами. Болотову все это мало понравилось, он считал неправильным, что поле не распахали, поэтому оно не было похоже на море с его волнами. Кроме того был построен большой. театр, а около театра круглые качели и шесты для лазанья. Но в театр мало кто шел, потому что был слух, что построен он непрочно и может развалиться. Государыня сама сидела в павильоне, называемом Керчь, и сперва обедала, а потом играла в карты, а дворянству было разрешено ходить по всем комнатам, поэтому вокруг карточного стола стояла толпа и смотрела, как играет их обожаемая казанская помещица. Многие же и здесь не были, а простояли весь вечер перед лавками, на- деясь, что из этих лавок товар дворянству будут давать бесплатно, так они и простояли даром. Потом был сожжен огромный. фейерверк. Горели щиты: один фи- тильный с огнями разных цветов и другой прорезной, освещенный сзади множеством вращающихся сзади огненных колес. Потом жгли ракеты большими пуками сразу в двух местах, пуская огни навстречу друг другу. Фейерверк такой назывался павлиньим хвостом. Семьсот ракет павлиньего хвоста воспламеняли все небо и сыпались горящим дождем. Дворянство торжествовало. Глава двадцать пятая. Болотовское благополучие продолжается. Князь и в дальнейшем не оставил своего управляющего благотво- рениями. ч Однажды Андрей Тимофеевич получил очень толстый пакет. В пакете были разные приказы по волостным делам и копия с доклада князя Гага- рина государыне. На подлиннике были собственноручные отметки госу- дарыни. Один из последних пунктов содержал похвалы Болотову и прось- бу о прибавке жалования сверх четырехсот еще двухсот рублей и перед

Page 172

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 17 этой просьбой было всемилостивейше начертано: «Это зависит от воли вашей». Этим Болотов был обрадован до чрезвычайности. По прибавке денег не стал он увеличивать свои издержки, а с благо- разумной бережливостью сохранял. Подарок, полученный от Салтыкова, Болотов не истратил, а за про- центы отдал киасовским мужикам, среди которых были и довольно круп- ные торгоЕцы. Проценты Болотов считал умеренными, величину их сосчи- тать не трудно из слов самого Андрея Тимофеевича что за полтора года капитал удвоился, что Болотов считал явным божьим благословением. Одну только роскошь позволил себе господин управляющий — он на собственный кошт у типографщика Гиппиуса напечатал первую часть сочинения своего «Детская философия». | Осень прошла в приготовлении к печати второй части «Детской фило- софии» и в копании прудов. В один из последних дней месяца октября получил Андрей Тимофеевич новый толстый пакет. — О чем бы таком, да еще нарочным? И, любопытствуя, распечатал пакет тут же на месте. Князь в коротких словах писал, что богородицкий управитель умер, и на место его назначен Болотов. Мысли Болотова перепутались. Богородицкое место было несравненно выгоднее киасовского. — Ах, — произнес Болотов возведя взор свой к небу, — не явное ли это действие святого промысла, великий боже? — Ах, воля твоя да будет святая. После этого Андрей Тимофеевич запел; «Я был молод и состарился, но не видал праведника оставленным и детей его просящими хлеба». Радостный побежал Болотов домой к жене и теще, которые зани- мались в это время обычными своими рукоделиями. Переведя дух и при- няв спокойный вид за дверями, Болотов вошел и сказал: — Как бы вы думали, сударыни, обо мне, и чем бы вы меня почитали. Обе женщины молча смотрели Болотову в глаза. — Нет, право, скажите мне, — произнес веселясь Болотов, — чем вы меня почитали? Ведь бессомненно управителем киасовским. - — Конечно, — сказали женщины, начиная опять работать. — Ну, так знайте ж, что вы во мнении своем ошибаетесь, и моя ми- лость не есть уже управитель киасовский. Женщины всплеснули руками и враз воскликнули: — Кто же ты теперь такое? — А вот что, —я управитель, но не киасовский, а богородицкий. И тут началось великое ликование. Спешно передавал новый богородицкий управитель свои дела вновь назначенному преемнику. Преемник был обыкновенным дворянчиком, без всякой философии. _ Нагрузил Андрей Тимофеевич не только всех казенных лошадей, но и всех приведенных из деревни собственных, и в Богородицкое пошел

Page 173

172 в. шкловский целый обоз с разной рухлядью, картинами, с великим множеством ящиков, с картузами, набитыми лечебными травами. Дорога еще не установилась. Сани шли где по снегу, где по грязи, где по голой земле. И вот показался Богородицк. Это был город не город, село не село, но место во всяком случае многолюдное. Посредине Богоро- дицка была площадь, на площади стояла вчерне отделанная церковь и несколько каменных зданий, а позади них немалой величины каменный дом, называемый даже дворцом. Дом для управителя был покрыт тесом, и весь он наподобие замка оброс мазанками, сараями и службами, покрытыми отчасти тростником, отчасти дерном. Дом был уже истоплен, и Болотов въехал в него, как в рай. Наспех познакомился Болотов со своими подчиненными, тремя кан- целяристами, лекарем и архитекторским помощником. И тут сразу же явились к Андрею Тимофеевичу наилучшие из тамошних купцов с куль- ками, набитыми всякой всячиной. Встарину Богородицк был городом с деревянной рубленой стеною и воеводой. А потом заведен был в Богородицке большой казенный кон- ский завод, и тогда было уничтожено воеводское городское управление и жили под управителем, а потом и завод уничтожили, а волость сделалась собственностью императрицы, и из бывшего правления основано было особое волостное. Купцы получили свою ратушу, но зависели, главным образом, от управителя. Болотов принял купцов, как людей, хотя и не состоящих у него в команде, но от него зависящих. Купцы кланялись ему рыбой, что по постному времени было и понятно. Поговорив с купцами, Болотов просле- довал в башню, где была расположена канцелярия. Там стояла уже выстроенной воинская команда в двадцать человек солдат, а в одной из боковых комнат стоял сундук с денежной казной и над ней часовой с обнаженным тесаком. В другой комнате стоял стол, на столе было красное сукно, и стояло зерцало. Зерцало — это особый ковче- жец, содержащий в себе приказ об открытии данного учреждения. Тут Болотов понял,.как он возвысился. Он умилился и сказал: — Доставила-таки судьба мне случай сидеть за красным сукном и зерцалом. Тут же увидел Болотов жалкенького человека в простом нагольном тулупе. — Это что за человек? — спросил управитель. — Это стекольный подмастерье Вильгельмсон. — Да какой он. — русский, что ли?, — Нет, немец. о Болотов заговорил с подмастерьем по-немецки, и заговорил довольно изрядно. Жизнь в Богородицке была тихая и привольная. Дела были нала- жены старым управителем Апухтиным, так что не требовали поправлений и перемен,

Page 174

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 173 Надлежало только искоренить воровство. Главный вор оказался понамарем. Хотя понамаря должны были наказывать и по луховной линии, понамарь вздумал ерошиться. — Я тебя не боюсь, я тебе докажу и выпорю тебя, сколько моей пуше угодно. И выпорол, конечно. Правда, при встрече архиерей начал было Болотову выговаривать, но потом сам улыбнулся и махнул рукой. Для предотвращения ссор мужиков между собой Болотов запре- ‘ил драки и велел при получении оскорбления ехать к себе жаловаться. Сели это приказание исполнялось, то он жалобщику выдавал обидчика ‘оловой, и тот имел право обидчика по шекам бить и даже сечь. сев ему та голову. Для Болотова эти сцены служили так сказать развлечением, и он ‘оворит, что происходящее у него на судах исторгало из его глаз иногда лезы удовольствия. Вильгельмсон тоже пригодился Болотову. Прежде всего он обучал ‘ына болотовского немецкой азбуке и чтению. Кроме того вклепывали а него разные истории, и был он у Болотова изрядным полушутиком, ‹отя все его за бесхитростную простоту любили. Но главным занятием и улучшением Андрея Тимофеевича навсегда стались сады и фонтаны. А так как рабочих он всегда мог послать, сколько ‘тел, то и начал Андрей Тимофеевич в Богородицке в большом виде елать то, что делал в малом виде когда-то на подоконнике своей кенигс- ергской квартипы. И в этих занятиях и прошла его зрелость, и подошла тарость. Глава двадцать шестая. Болотов знакомится с приватным человеком Новиковым. Дворяниново ушло для Болотова совсем на задний план. Наезжал н туда редко, с огорчением видел запустение садов, но хлопотать о Дво- янинове было невыгодно, выгоднее было служить управляющим и судить- я со степными соседями о новой земле или искать случая через какие- ибудь «воротца»—участок земли, прилегающий к казенной степи, про- раться дальше в свободную землю. К тому же Болотов начал издавать ‹урнал «Сельский житель», правда, журнал шел не очень сильно, число одписчиков достигло всего только 80 человек, но в деле литературном \ндрей Тимофеевич, как и в садовом деле и в деле построения разного ода беседок, был бескорыстен. Он не мог не писать. В Москве набиралась уже в Университетской типографии 2-я часть Детской философии». Шел 1779 год. Университетская типография пе- ещла в приватные руки Николая Ивановича Новикова. Новиков был уже прославлен, как издатель нравственного и сати- ‘ического журнала «Живописец». Сейчас он развивал деятельность необы» айную,

Page 175

174 в. Шкловский Николай Иванович вводил печатание книг большим тиражем, : также оплату рукописей. Болотова принял он с лаской и благоприятством и предложил ему продолжать издание «Сельского жителя». — Очень хорошо, — ответил Болотов, —я от того не отрекаюсь, и если вы принимаете на себя печатание издания, то я на то согласен тем охотнее, что у меня есть довольно материи, для печатания заготовленной. Решено было издавать журнал с 1780 года, и не по одному, а по два листа в неделю. Уже Ригер, переплетчик и университетский книгопрода- вец, издавая болотовский «Сельский житель», платил ему за годичный труд двести рублей в год, беря за номер журнала в год четыре рубля. Журнал был анонимный. Новиков предложил Болотову четыреста рублей годового жало- вания, что получалось за сто приблизительно листов — четыре рубля лист. Болотову плата эта показалась чрезвычайно высокой, сверх того посоветовал Новиков Болотову присылать статьи к нему по отдельности, давая уже ему право располагать листы журнальные, т. е. Новиков при- нял на себя и верстку, и отчасти редактирование. Журнал было „ромено переименовать в «Экономический магазину». Журнал выходил при «Московских Ведомостях» с 1780 по 1891 год, и всего составилось сорок толстых томов. Полное название его «Экономи- ческий магазин, или собрание всяких экономических известий, опытов, -открытий, примечаний, наставлений, записок и советов, относящихся до земледелия, скотоводства, до садов и огородов, до лугов, лесов, прудов, разных продуктов, до деревенских строений, домашних лекарств, врачеб- ных трав и до других всяких нужных и небесполезных городским и дере- венским жителям вещей в пользуроссийских домострои- телей и других любопытных людей образом журнала издаваемой». Этот журнал почти целиком наполнен разного рода переводами и похож на то, что в наших журналах называется отделом смеси. Статейки совсем небольшие, тут есть и статьи о позолоте, и заметки об ученой ло- шади, которая умела выпивать рюмку вина, не пролив ни единой капли, и о прочих редкостях. Журнал был не агрономический, а действительно скорее домоводческий. Помещал в нем Болотов и собственные свои статьи. Человек Андрей Тимофеевич был дотошный и мелочной, любящий изобретать и копаться, например, заметил он однажды, что на книгах иногда появляются желтые пятна, и что эти желтые пятна имеют свойство увеличиваться. Первое средство, которое Болотов предложил было, пятна эти ножем вырезывать, и так перепортил он великое множество книг, а потом он напечатал в журнале способ эти пятна обводить карандашом, уверяя, что за карандашную черту пятно дальше не идет. С книгами вообще Болотов обращался по-своему, картинки, напри- мер, он из них вырывал и вклеивал их в одну книгу, в которой было более тысячи вклеек. Трудоспособность и трудолюбие Андрея Тимофеевича были даже вредоносны, потому что он пустяками мог людей довести до гибели, но Новиков сумел занять Андрея Тимофеевича полезным делом.

Page 176

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 175 И так материальное положение господина литератора и управителя ‚лее чем упрочилось, а через объявления о выходе журнала он почувство- Л себя как бы возведенным на пьедестал. В это же время Андрей Тимофеевич успел написать пьесу «Често- ал», и собственные его дети эту пьесу разыграли. Год выхода журнала прошел благополучно. Через год Андрей Тимо- евич посетил своего издателя. Новиков жил недалеко от Торговых дов, и Болотову удобно было каждый день у него обедать. У Николая Ивановича каждый день обедало несколько человек, азывающих ему большое уважение. Болотов больших дел не знал, и для го Новиков был прежде всего арендатором типографии, и общее уважение, ружающее Новикова, Андрея Тимофеевича несколько даже удивило. Николай Иванович говорил со своим сотрудником ласково. Андрей ‹мофеевич сам тогда ободрился и сказал: — Трудов моих много, и писать мне приходится множество, не ибавите ли чего-нибудь за мою работу? — Хорошо, — сказал Новиков, — прибавлю вам на первый случай рублей, а там посмотрим, как пойдет дело наше, и если число пренуме- тов увеличится, то я еще прибавлю. Новиков предложил также переводить книги — духовные сочинения сподина Тидена, но книги для перевода были трудные, более понравилась ‚лотову книга, купленная им на Ильинке у господина Ридегера,— это был мецкий роман под заглавием «Генриетта, или гусарское похищение». На следующее утро, встав рано, провел Болотов несколько часов иыслях над новокупленной книгой, а также в размышлениях о том, что кое сам Новиков, и нет ли в сообщничестве с ним какой опасности. После обеда Новиков вызвал Болотова в свой кабинет и спросил: — Не принадлежите ли вы к какому-нибудь ордену? Андрей Тимофеевич пришел в ужас. Он решил, что на него хотят ложить узду и завлечь его в недозволенное предприятие. Новиков жду тем говорил о «вольных каменщиках», о братстве, дружестве и агоденствии. Все слова эти Андрей Тимофеевич старался даже и не слы- ть. Наконец, Андрей Тимофеевич перебил хозяина: — Батюшка, Николай Иванович, дружбу, приязнь иметь я с вами гов, но от предлагаемого вами покорнейше прошу меня уволить. Невы вый стараетесь преклонить меня в масонский орден или в другие секты ›бщества, но я дал с молодых лет на себя зарок не вступать ни в какое ‹ровенное общество. — Но почему же? — А потому, что, зная существенно один наш христианский закон, маю, что нам и того достаточно, что мы, христиане, испопнять по нему ззаны. Новиков замолчал, потом сказал уже холоднее: — Орден наш не противен христианской вере, и среди нас оной лы почитатели.

Page 177

176 В. ШКЛОВСКИЙ — Знаю я, — перебил Болотов, — но я ни в какие общества не пой- ду, а вот что касается почтения и дружбы, то вы со своей стороны мною будете всегда довольны, а о прочем перестанемте говорить. — Ну, что же, — сказал Новиков, — что с вами делать. Продол- жим просто наше дружество. Этот ‘случай сделал Андрея Тимофеевича особенно осторожным, и он перестал приезжать к Новикову по вечерам, так как вечером тут соби- рались молодые люди, видимо, коротко между собой знакомые, и все имело вид сокровенного собрания. В тот же приезд предложил господин управляющий Новикову издать роман «Генриетта», Новиков согласился, сказав: — Сего рода сочинения и книги несравненно скорее с рук сходят, чем степенные. Новикову приходилось издавать романы, потому что серьезные кни- ги часто не проходили и в двухстах экземпляров. В тот же приезд познакомился Андрей Тимофеевич со знаменитым стихотворцем господином Херасковым, но и Херасков заговаривал с Бо- лотовым об отвлеченных материях и как будто сбивался на разговор о тайных обществах, и Андрей Тимофеевич положил в отношении с ним при- нимать всевозможнейшую осторожность. Иное впечатление, чем вельможа Херасков, произвел на Болотова славный в тогдашнее время стихотворец Костров. Он удивил Болотова своим бедным видом и дурною фигурой. Болотоз жалел даже, что ему случилось узнать его лично. Кобтров был поэт замечательный и большой знаток латинского и греческого языков. Переводы его и сейчас не устарели, но Болотову он не мог понравиться уже по самому своему происхождению, — Костров был всего-на-всего сыном экономического крестьянина. С этими мыслями вернулся Андрей Тимофеевич в любезное свое Богородицкое. Он вез с собой не малую кладь книг, которые Новиков предложил ему на комиссию для продажи в Туле и других провинциаль- ных городах, но книги не пошли, а Болотову пришлось заняться неме- дленно по приезде иным делом, а именно ловлей кошек, потому что через Богородицк должен был проехать наместник, который, как говорили, кошек так боялся, что при одном виде их падал в обморок. Поэтому приказано было всех кошек изловить и запереть. Глава двадцать седьмая. Неожиданное Болотовское возвышение и весть о гиршфель- довских иррегулярных садах. Новиков советовал даже Болотову наплевать и расхаркать на князя Гагарина, донимавшего Андрея Тимофеевича разными комиссиями, а вместо этого заняться литературой, но произошло событие необыкно- венное, которое Болотова со службой примирило.

Page 178

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 177 Уже пятый год издавался «Экономическрй магазин», и книга о благо- получии под названием «Путеводитель к истинному человеческому счастью» печаталась. В этот самый сентябрь 1783 года получил господин управитель от нового своего командира Давыдова извещение, что он представил его к чину, будучи у императрицы в Царском селе, и что государыня на это ни слова не возразила и с тем согласилась, и что граф Безбородко сообщил таковое именное повеление генерал-прокурору 20 августа и уведомил о том через письмо князя Вяземского, бывшего тогда генерал-прокурором сената, а господин Давыдов одолжил Болотова заблаговременной при- сылкой копии. Перо выпало из просвещенной руки. Будучи хорошим семьянином, Андрей Тимофеевич побежал из кабинета к своим домашним для сообще- ния этой радости. А для сделания чувствительного сюрприза понес им и самую копию с письма Безбородко. Жена и теща в это время по обыкновению занимались наблюдением за тканьем и бумажку болотовскую в руки брать не хотели, думая, что в ней содержится какая-нибудь неприятность. — Ты уж лучше сам читай, батюшка. Наконец, взяла в свои руки письмо матушка теща. Прочтя до поло- вины тихомолком, вдруг опустила бумагу и воскликнула, обращаясь к жене Андрея Тимофеевича, а к своей дочери, и сбежавшимся внукам: — Сударыня, Андрея Тимофеевича государыня пожаловала чином, и тебе полно слыть уже капитаншей и ты теперь госпожа ассесорша и штабс-капитанская жена. И так как было это в утреннее время, то сейчас же подали завтрак и бутылку шампанского, а после завтрака Андрей Тимофеевич побежал подписывать бумаги новым своим званием. Так поднялась болотовская слава, как какой-нибудь воздушный шар. Подъем же воздушного шара Болотов видел в следующем году в Москве за Сущевским валом. Пускал шар француз. Народу собралось множество, одного дворянства несколько сот человек. Посредине был круг, обведенный толстой веревкой, а в середине круга осьмиугольная башня из рогожных щитов, внутри которых напол- няли шар горячим воздухом. Несколько сот карет стояло вокруг всего большого круга, утопая в бесчисленном множестве черного народа. И вот через несколько часов появилась из верха башни верхушка огромного полосатого шара, сделанного из тафты двух цветов. Шар поды- мался из башни, как луна из леса. По несчастью, уже при самом отрезы- вании шара, тафта загорелась, и шар поднялся в темном дыму. Однако полету шара было не менее пятидесяти саженей. Поднявшись на такую высоту, шар полетел в сторону и упал тут же за каретами. Рисунок этого события Болотов впоследствии сделал по памяти. Прямо могу сказать, что подъем дальнейший Болотова, если не считать 13 ИКраспая Новь М 12

Page 179

178 В. ШКЛОВСКИЙ его богатения, был не велик, и умер Андрей Тимофеевич в 1833 году тем же самым коллежским ассесором, т. е. в чине этом он пробыл 50 лет. Что поме- шало чиновней удаче Болотова, я сейчас расскажу. У Новикова получил Болотов экземпляры своей книги о благополу- чии. С наслаждением прочел Болотов также и весьма лестное для него объявление о выходе этой книги. Нужно было готовиться к отъезду в де- ревню. И тут-то купил книгу об английских иррегулярных садах, написан- ную господином Гиршфельдом. Книга была с рисунками, с изображением дорожек, садовых зданий. | Болотов дышал жаждой построить такой сад. С трудом дотерпел он до святой недели, и как только от снега обнажились берега и вершины холмов, Андрей Тимофеевич пошел осматривать эти еще холодные влаж- ные места. Так приступил он к своему важнейшему труду. Тут же был учинен наряд с волости множества работных людей без лошадей и с лошадьми и розданы были уроки, кому возить камень, кому сравнивать горы, кому горы насыпать и кому делать дорожки. Для дорожек снимали дерн до глины и потом засыпали дорожку песком, поливая его водой из ушата. Тут же Болотова ожидала великая радость. Как только он дошел до одной горы и велел с нее снять дерн, то гора та оказалась состоящей из мраморных песков мягкого песчаника, испещренного разными жил- ками. Над мраморными песками Андрей Тимофеевич задумался и пока принялся за водопады. Для водопада нужно было вести воду за две версты по рыхлому грунту через горы, но Болотов не устрашился никаким трудом и воду провел.. Из воды вышел водопад, маленькие водоемы и шумки, совсем маленькие водопады с приятным журчанием. На горе с мраморными песками Болотов велел высечь несколько пещер, а всю наружность горы обтесать наподобие развалившегося замка. В саду был устроен и фонтан. Для фонтана вода была перепрове- дена из поставленной на высоком помосте сорокаведерной бочки; воду в бочку наливали руками. Кроме того на одной горе было сделано обманное здание, в перспек- тивном виде. Земля была усыпана где белым песком, где желтым, кровля укладывалась кирпичным щебнем, ворота и окошки углем. По саду были рассажены кустарники, которые темным своим листом как будто отрезали низ деревьев. Сад требовал все новых и новых трудов. Уже по весне оказалось, что дорожки нужно чистить, а с изобильно посаженной черемухи снимать паутину руками ребятишек чуть ли не всего города Богородицка. И вот, наконец, приехал сам господин наместник. Еще на дороге заметил он обманное здание и воскликнул, вместе с едущим с ним землемером: — Чго это за здание, Андрей Тимофеевич, и как мы его не видели?

Page 180

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 179 ‘ — Ваше превосходительство, здание это дня за три совсем не суще- ствовало, и воздвигнуто служебными духами для доставления вашему превосходительству приятной минуты при воззрении. ‚— Ну, Андрей Тимофеевич, — сказал наместник, — этот сюр- приз для меня отменно приятен. , к — Желание угодить вам, ваше превосходительство, было моим наставником, — отвечал управитель. | После этого господин наместник осмотрел лесочки, шумки, дорожки, земляную улитку, т. е. кучу земли, в виде огромной улитки обделанную. После этого был завтрак с осмотрением садовых книг и с выбором будущих зданий. Просмотрены были все пять частей гиршфельдовских книг, потом наместник осматривал болотовскую церковь с богом Саваофом, написан- ным на зеркалах, и с бумажными вазами. Наместник был тронут и растроган и велел продолжать садовые строения. Болотов был человек затейный. Кроме книжки записок вел он еще ежедневный дневник, и нужно сказать, что в дневнике он был суше, строже и честней, чем в записках. Вероятно, записки сразу предназначались для чтения. Но он был рукодельник и украшал записки свои, как церковь и леса, и умел придавать пустякам ненужное значение. По отъезде наместника Болотов принялся из старой погребной ямы делать пещеру, пещеру он отделал сперва деревом, дерево заклеил кам- нями и раковинами, раковины сверх того были вызолочены и посеребрены. Кроме того, по сырой штукатурке стены были покрыты битым стеклом и слюдой; в стенах были сделаны отверстия, а в своде был сру- блен фонарь с четырьмя оконцами, и на фонаре стояла мраморная статуя. входов было в грот четыре — две настоящие стеклянные двери и две фаль- шивые зеркальные. Против окон был поставлены зеркала вкось, в этих зеркалах отражался весь город. ‚ Трудились над этим сам Болотов, штукатур, маляр, переплетчик, садовник и сын Болотова два месяца. Грот был закончен с великолепием. К концу года Болотов получил за все это великолепие еще прибавку к жалованию — 150 рублей. Теперь он получал в год одного управительского жалования 750 руб., а имение, купленное в Тамбовской губернии почти за пять пальцев, одними арен- дами угодий давало ему восемьсот. Все это приводило Болотова в великое утешение, и он даже стал придумывать по сему случаю разного рода ре- бусы: ад З е что означало: «Большой покой на земле — великое добро есть». Но не все было добро над землею, и в семейной жизни утешал его только сын его Павел — Пай, прилежный работник со слабыми глазами, и теща, всегда согласная восхититься зятем. 12°

Page 181

180 В. ШКЛОВСКИЙ Жена же Болотова скучала и страдала невоздержанием к пище, отчего сильно худела. Сверх того она имела суетливый и заботливый нрав и хотя никогда не болела так, чтобы лечь в кровать, но рядом с весе- лым и занятым мужем всегда находилась в мрачной ипохондрии. Глава двадцать восьмая. Продолжение рассказов о надворных работах, а также опи- сание катастрофы, с Болотовым случившейся. Наместник осматривал сады с удовольствием, особенно понравился ему меланхолический черный памятник с белыми надписями, стоящий в укромном месте сада. Это было уже второе лето существования нового сада, и Болотов пустился к этому. времени на новые хитрости. Сперва думал он поставить среди сада башню вроде развалин и оплести ее плющем — все это тоже для меланхолии. Уже сделаны были, для этого два сруба, и нужно было только нагромоздить их один на другой. И тут новая идея пронизала мозг Болотова, как ток электрической машины. Видел он в гиршельдовской славной книге один эстамп, пред- ставляющий некоторого рода пышные, но уже начавшие разваливаться триумфальные ворота, с двумя комнатами по сторонам. Тут решил Боло- тов, что такие триумфальные ворота на вершине сада и что можно будет в комнатах таковых устроить хорошенькие беседки или даже каменные купальни. И тут сообразил Болотсв, что если приготовленные два сруба поверху соединить аркой, то и получатся нужные ворота. К утру снаряжены были уже подводы и плотники, и в неделю вся работа была произведена. Раскраску производил сам Болотов, и новое здание, по его мнению, представляло собою наипрекраснейшую садовую сцену. Сама природа как будто покровительствовала Андрею Тимофеевичу. Он приказал сделать широкую и песком усыпанную дорогу для подъезда к этому зданию. И вот, стоя на этой дороге, саженях в семидесяти от зда- ния, закричал раз Андрей Тимофеевич одному из рабочих: — Федот! И вдруг ворота по прошествии двух секунд наияснейшим образом выговорили То же слово: —- Федот. — Ба! — воскликнул Болотов, удивясь такому прекрасному эхо, — это что-то мудреное и нечто удивительное, такого прекрасного эхо я не слыхивал! Тут Болотов начал изучать свойства этого эхонтического здания. Эхонтическое здание навело его на мысль даже завести музыку, и музы- канты играли перед болотовским эхом часто даже до большой усталости. Наместник не сразу поверил даже в болотовское чудо.

Page 182

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 181 — Федот! — закричал он. Эхо ответило. Но наместник улыбнулся тонко и сказал: — Эху в нашей местности быть не с чего, я эти места знаю, эхи в них не водятся. Вероятно, сидит у тебя здесь выученный человек. Тогда Андрей Тимофеевич с поклоном произнес: — Не изволите ли закричать что-нибудь по-французски. Чаместник закричал какое-то французское слово, эхо ответило, и только тут он удостоверился в его натуральности. Это были дни победные и горжесгвенные. Восхищенный наместник, обратившись к Андрею Тимофеевичу, сказал: — Как хорошо и как прекрасноу вас все это устроено. И как хорошо разметаны у вас водостоки, и как приятно в новом пруду отражается сад, меланхолически удвоенный отражением. Нельзя ли, Андрей Тимофеевич, сыну вашему нарисовать из картин сего сада десятка два наилучших на хорошей бумаге, чтобы можно было составить из них порядочную книж- ку и поднести их государыне. — Нарисовать можно и несравненно лучше даже, чем сами сцены натуральные, — ответил Андрей Тимофеевич. — Так сделайте же это, — сказал наместник, — и это для вашего сына не будет бесполезно. На этом и кончился разговор. Наместник уехал. Выбрано было двадцать четыре наилучших и интереснейших садо- вых видов. Рисовка была самая мелкая, тщательная и равнялась с лучшей английской. Всемерное напряжение глаз сына Андрея Тимофеевича было так велико, что обратилось ему во вред. Зрение бедного Пая повредилось, и повреждение это осталось на всю жизнь и сделалось неизлечимым. Да и вся волость работала на Андрея Тимофеевича и его обманные здания с напряжением крайним. При затеях садовых жалели только кошта, т. е. денег, а не рабочих, и для принуждения к работе приходилось прибегать к средствам чрезвычайным. Вот какой случай произвел Андрея Тимофеевича в беспокойство. ‚ Был в доме столяр Кузьма Трофимович — человек по ремеслу очень нужный, но пьяница горький. Не один раз его уже секли, не один раз сажали в цепь и в рогатку, но ничего не помогало. Было у Кузьмы трое детей. Один из них был болотовский камерди- нер, грамотный и умный, другой гайдук, а третий был флейтистом. Все трое люди не глупые. С ними-то и произошла у Болотова ссора.. Болотов считал себя человеком добрым и секал не на смерть из со- ображений экономических. Высек он раз Кузьму при его сыне. . Сын думал, что этим дело и кончится, и даже сечение одобрял, но Болотов придумал нечто другое: он решил держать старика на цепи и сечь его через несколько дней понемногу. Мысль эта казалась ему ра- зумной, и через несколько дней привел он старика сечься в третий раз. И сыновья его, Кузьмичи, вдруг, как говорит Болотов, скинули с себя

Page 183

. _. „а ` - „. ва > АЛИЕВА 182 в. шкловский ’ маску. Они не только говорили ему разные горькие слова, но камерди- нер Филька, схватя нож, кричал, что он пропорет Болотову брюхо и себя зарежет и действительно себя ножом колол. Наш Андрей Тимофеевич записал в свои записки по этому случаю следующее: «Озлобиться было им не на что и ненатурально. Чем более я об них думал, тем опасней становилось все дело, вышло наружу, что они во все те дни, как змеи, на всех шипели и ругали всех и даже самого меня вся- ким образом. Словом, они оказались сущими злодеями, бунтовщиками и извергами». Андрей Тимофеевич был человек хитрый и сразу с Кузьмичами ссо- риться не стал и только вытолкнул их вон, и даже дал им успокоиться и только потом поодиночке посадил в цепи и велел их держать на хлебе и воде. Через несколько недель бунтовщики смирились. А судьба старика была такая. Некоторое время он не пил, потом уехал Болотов в Тулу. Старик запил, ждали возвращения барина. Думая о будущем наказании, старик затосковал и повесился. Немногим лучше была судьба болотовского кузнеца и слесаря. Высек раз Болотов их плетьми, а они сбежали жаловаться на него наме- стнику. Послал Болотов солдат разыскать мастеровых, не нашли. Послал тогда Андрей Тимофеевич одного опытного дворового. Дворовый нашел их в Туле, потому что в Туле пошел в кабак, где и сидели оба друга уже сильно пьяные. Вернули, высекли слесаря, а он занемог и чуть не умер. Вообще у Андрея Тимофеевича пошли неприятности. Старший упра- вляющий Давыдов брал из казны деньги и хлеб и расписывал потом эти суммы, или, как говорил Болотов, развешивать их по сучкам было трудно. И тут приехал наместник. Наместник осмотрел снова болотовский сад и все болотовские хитрости, много благодарил, поговорил с богатыми мужиками, те тоже были за Болотова. Но тут собралось несколько самых простых мужиков. Шел Боло- тов, ведя разговоры с наместником, через большой круглый двор замка и вдруг из стены увидел толпу кланяющихся мужиков. — Что вам, друзья мои, надобно? — спросил наместник. — Ваше превосходительство, — закричали мужики, — перемените нам управителя, мы этого не хотим и им недовольны. — Что это такое, Андрей Тимофеевич? — спросил наместник. Управитель едва выговорил: — Не знаю, ваше превосходительство, и нахожу, что тут чья-ни- будь коварная интрига. — Но, — спросил наместник, — и что это старосты или начальники деревенские? , — Нет, — сказал Болотов, — это просто мужики. — На что же вы, друзья, жалуетесь? — спросил наместник. — Отягощает работами, на себя время нет.

Page 184

КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ о 183 Напа ииоиоииаиииннаааанинаарипиианнианинацавяиинаи написанная» — А нет ли у вас другой надобности? — спросил наместник. — Лето у нас голодное, — сказали мужики, — есть нечего, в мага- зин хлеб брали, а из магазина хлеба не дают. Тут уже была вина старшего управителя господина Давыдова. Впрочем, дело разобрали, и все осталось попрежнему, но репутации Бо- лотова был нанесен некоторый урон. Скоро Болотов имел и второе разочарование. . Шел 1787 год. В Тулу ждали приезда государыни. Строили триум- фальные ворота. Дамы шили себе мундиры с шитьем по классу мужа для одевания их, т. е. мундиров, поверх своих платьев на торжественном приеме. Но государыня, приехав, не остановилась перед депутацией, а в ка- рете своей проследовала дальше. Вечером была иллюминация, было освещен тульский`кремль, но и туг не повезло, так как июньский вечер был для огней слишком светел. 21 числа Болотов вместе с другими городскими чиновниками был назначен для шествия к руке императрицы. Тут он приготовил книги и ящики с мраморными песками. Болотов тихонечко напомнил о себе наместнику, прося о чине и о милости для сына, но наместник отшарахнул его тем, что у государыни сейчас нет времени на выслушивание просьб. Около дворца были разостланы красные сукна для шествия госуда- рыни. Дворянство и наместник ожидали Екатерину. Болотов стоял в рядах, и ему была дана целая ноша книг, состоящая из атласов, и карт, и планов, до Тульской губернии относящихся. Сверх всех этих книг положил Андрей Тимофеевич свою, переплетенную в з0- лото и в прах раззолоченную. Держать книги было тяжело, и Болотов, собирая силы, молился, внутренно обращаясь к небесному своему по- веренному. Вдруг показалась государыня и пошла прямо на Болотова. Минута была критическая, и Андрею Тимофеевичу пришлось прижаться со своими книгами в темный угол. Мысль о будущих наградах заставила его однако ободриться. Государыня явно спешила. Речь архимандрита продолжалась не более двух минут. Государыня уже уходила. Андрей Тимофеевич про- толкался сквозь дворян и подошел к наместнику. Тот сжалился и подвел Болотова с книгами к государыне, произнеся какие-то слова. Шум стоял в ушах Андрея Тимофеевича. Он не успел приклониться, как какой-то придворный взял книги и сейчас же скрылся с ними за на- родом, и больше их никогда Андрей Тимофеевич не видел, и больше об них никто никогда не слышал. И тщетно поехал Болотов вслед за госу- дарыней в собор и все ждал, не спросит ли государыня, кто это такое вы- думал такие хорошие сады. Не спросили, не вспомнили. Государыня уехала спешно, и даром ослеп мальчик Пай.

Page 185

ОО И ООН ОАО ИВИС ооо ививниавЬ 184 в. шкловский Глава двадцать девятая. Литературные дела Болотова. Краткое изложение прочих его дел. Написал с горя Андрей Тимофеевич драму «Награжденная доброде- тель». Получилось очень трогательно. Всем драма нравилась, и многие даже от чувствительности при слушании ее вытирали слезы. Андрей Тимо- феевич даже хотел переделать эту драму в роман, но не удосужился. Дел было много, все еще шли споры в степном межевании. Андрей Тимофеевич сам изолгался впрах, называя одну и ту же землю то дикой стелью, то своею старой даточной землей. Споры в суде были трудные, взятки большие, одни землемеры брали сразу по триста рублей. Но имение денег, знаний и даже литературная слава помогли Андрею Тимофеевичу. Земля за ним была закреплена, и степное имение его простиралось уже на Целые версты. Литературные дела осложнились. Сомнительным стал Новиков. Новиков подозревался в революционном духе, и ему учинили запрещение с запечатанием книжной лавки и с отнятием Университетской типогра- фии. Между тем он должен был Болотову около семисот рублей и мог из них отдать только двести. С годами Болотов становился все жестче и все осторожнее. Нужно было уже выдавать дочерей замуж и нужно было беречься по причине хотя бы тревожных слухов. Потихоньку отставал Андрей Тимофеевич от Новикова и переходил от прозы к поэзии. В 1792 году ударил гром, пришло известие, что Новиков взят и куда-то сослан. Тут поблагодарил Болотов бога за то, что тот его надоумил всегда отвращаться от тайных обществ. Тихонько поехал Болотов к себе в свое Дворяниново. Приехали к нему туда гости, и снова услышал Болотов рассказы о тайных ковах мар- тинистов, и порадовался Андрей Тимофеевич тому, что мартинистам за- глянули под хвост и пагубный замысел в начале разрушили. Дворянство было напугано, и действительно рассказывали, что императрица Екатерина дала приказ об одном из мартинистов: , «Бейте его поленом, пока не признается». Новиковские книги стояли запечатанными, и просвещение было объявлено одним из видов беспорядка. Не стало лавки Новикова, ни слуха о Новикове. Только в 1796 году 13 генваря записал Андрей Тимофеевич в свой другой тайный дневник: «Славного Новикова и дом, и все имение, и книги продаются в Мо- скве из магистрата с аукциона — и типография, и книги, и все. Особли- вое нечто значило. Повидимому, справедлив тот слух, что его нет уже в живых, сего восстановителя литературы». ‚,’ Запись эта показывает, что у Болотова наедине с самим собой было нечто, похожее на совесть.

Page 186

ПИ ЛОпиаоапаааанаооннинпинананаиноининиининиииинининию КРАТКАЯ И ДОСТОВЕРНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОРЯНИНЕ БОЛОТОВЕ 185 ариев пони июариииопинираниннанинию В общем все удалось Андрею Тимофеевичу, если не считать его ма- ого чина. Деньги были, в Богородицке он пахал землю своими дворо- ыми. В Дворянинове пахал крестьянами, и в общем он насчитывал дохо- в денежных законных и небеззаконных полпяти тысяч рублей без жало- зния. Дела в Богородицке, однако, расстроились, и по многим ковам и нтригам после двадцатилетнего пребывания оставил Андрей Тимофеевич тужбу и вернулся в свое Дворяниново. ' Здесь одолела им старость и охота к стихотворству. Приведу некоторые его стихотворения: Вот и ты в своем убранстве И во всей своей красе, Милая, стоишь, рябина, Древо, нужное для нас. Более философического содержания стихотворение Болотова, содер- ащее в себе описание чувствований человека, рожденного во дворянстве: Я трепещу, помышляя О возможности сего ` И что мог всего я меньше Воспрепятствовать судьбе, Если 6 было ей угодно Произвесть меня не здесь, А среди народов диких, Или в страшной нищете. Ах, колико ж я обязан В век судьбе моей за то, Что я ею не назначен Как родиться, так и жить, Вместе с хищными зверями В дебрях и пустых местах И немногим быть чем лучше Самых лютых тех зверей. `О, коликою я должен Благодарностью за то, Что в число толико многих Миллионов сих людей Не включен и я судьбою И не так же осужден Весь свой век влачить в неволе, В нуждах, горе и трудах. Стихи были правильные, потому что Болотов по зрелому размышле- ию все в своей жизни получил. Однажды, сидя под прекрасными березами на каменной сиделке, тихо ‹отрел Андрей Тимофеевич вдаль, пересказывая сыну все то, что видел. Река Синга извивалась по болотовской земле, по болотовским полям ‚жали тени облаков. Болотов разговаривал о красоте предметов, окру-

Page 187

ООО ЕЕВС 186 в. шкловский ‚жающих его усадьбу, и отех украшениях, которыми он намеревался укра- сить сей ривир. Тогда заговорил мальчик Пай, который был уже, впро- чем, взрослым мужчиной: — А здесь, батюшка, под сими великолепными и пышными березами и посреди самых оных надо со временем сделать настоящий монумент, и хорошо бы его посвятить основателю сего сада. Слезы удовольствия затмили глаза Андрея Тимофеевича. Он понял, что сын по смерти его в сем месте решил поставить ему памятник. И тут решил Андрей Тимофеевич сделать сие заранее. А чтобы памятник не стоял на месте пустом, то зарыл он под ним клочки волос и несколько вы- павших зубов. Так Андрей Тимофеевич сумел взять от жизни и часть умиления пе- ред собственной своею памятью. Мирно сидел Болотов у меланхолического своего памятника, текла река, играли музыканты на флейт-реверсах дуэты, и птички пели, аккомпа- нировали оным. Новиков не был мертв — он сидел в Шлиссельбурге.

Page 188

тихи 187 Ответ Вулкана. (Из В. Гюго). Крещение вулканов -— древний обычай, восхо- дящий к самым ранним временам завоевания. Все кратеры Никарагуа были освящены таким обра- зом, — за исключением Момотомбо, откуда не воз- вратился ни один из священников, посланных воздвигнуть крест на его вершине. Скиэ, Путешествие в Южную Америку. Завоевателем пройдя чужие страны, Король Испании велел крестить вулканы, Чгоб их свирепый нрав сломить и обуздать. Вулканы смирные прияли благодать. И лишь один из них не захотел крещенья. Поповские ничем кончались посещенья. Монахи смелые, взор возведя горё, С крестом карабкались и кланялись горе, — Как церковь им велит, шли совершать крестины. Шли многие туда. Оттуда — ни единый. Что ж, лысый великан! Земле даруешь ты Тиару пламени и вечной темноты. У брега этих волн, у твоего порога Когда стучимся мы, — зачем ты гонишь бога? Ответь! Он перестал рыдать кипящей лавой. И голос в кратере раздался величавый: «Отсюда изгнан бог. Я не любил его. Скупое, жадное до злата существо, Он грязный людоед, чьи почернели зубы От крови и костей, кому стенанья любы. Алтарь свирепых скал его тугой живот, Теснина склепная, где жрец-палач живет, Толла смеющихся скелетов у подножья И чаша. смертных мук и слез — вот сила божья.

Page 189

188 стихи Глухой, безобразный, с пучками змей в руках И с трупным крошевом в оскаленных клыках, Он омрачал весь край до тверди поднебесной. И тщетно я рычал в моей берлоге тесной. «Но вот, когда ко мне по лону зыбких вод Приплыли из страны, откуда день встает, Вы, люди белые, — я встретил вас, как утро. Я мнил, что ваш приход задуман очень мудро. Я верил: белые, как небо, хороши. Я думал: цвет лица достоин их души. И, значит, белый бог еще прекрасней вдвое. Он не мучителен. Он любит все живое. И правый спор меж ним и изгнанным глубок... «А между тем взялся за дело белый бог. Чадили факелы с моей вершиной вровень. И жар своих костров, и сальный треск жаровен Вы Инквизицией святейшей нарекли. И Торквемадо встал у врат чужой земли, Дабы рассеять мрак невежества сначала. И тут увидел я, как церковь просвещала Убогих дикарей... Я видел у гостей На Лимской площади обугленных детей, В охапках хвороста, в испепеленной груде Дым, проползающий по голой женской груди... «Я только тьму ввергал в мою большую печь. Полузадушенный дыханьем ваших свеч, В кромешном ужасе от догоревших пыток, Все ясно оценив и подсчитав убыток, Я бога белого узнал в лицо тогда, — И понял, что менять — не стоило труда» П . Антокольский.

Page 190

стихи 189 ввели рннниннопрпооивннанирониниоиннивианианавиниианвиарнианаин ии Нерон. Был он собакою барской. Внушителен видом суровым. Желтая с пятнами шерсть, с морды свисают брыла. Лапы когтисты и по полу тукают, точно подошвы, Как выгоняют его з& дверь из кухни на двор. Там он ворчливый властитель над целой пустою усадьбой. Нынче сменилась судьба: бар и в помине уж нет. В доме с прогнившим крыльцом и трубой с колпаком перебитым Двое учительниц, дев в возрасте и без семьи, Дни коротают и в вечер осенний с тягучей капелью Возле лампы сидят, курят табак листовой, Рвут на цыгарки они Филаретовский труд: «Катехизис». В шутку вопрос задают между собой: «Почему Важно сие?» На огонь молчаливо взирает собака; Может быть, корку дадут? Лень выходить из тепла В мокреть хозяйкам, и в знак огорченья, чуть взвизгнув, уходит Медленным шагом Нерон. Имя он носит царя, Жизнь же собачью ведет, да что там! Вон кто-то в калитку Стукнул щеколдой никак. Насторожился Нерон. Нет! это ветер шальной, как плечом, навалился в ворота, Пес размахнулся хвостом, гавкнул, острастку навел И к сеновалу побрел; засыпать он не станет до свету, Сторож усердный Нерон, в ночь он пробрешет не раз. П. Радимов.

Page 191

190 стихи * * * Любимая — здесь! Никому не поверю, Что сердце потеряно в плюше кают, — Ведь в доме все те же тяжелые двери О Пиквикском клубе поют. И так же шипит в петушиной наколке Мечтательный чайник — подарок родных, И хмурятся гранки и книжные полки, Что я отрываюсь от них. ... В салонах под тропиком курят и кутят И тропик торопят в коробках кают, Но милая прячет печали на юте, Где русские песни тихонько поют, Где старый еврей проклинает шифс-карту, И рваный деникинец бредит Москвой, Где можно взгрустнуть по московскому марту И маленькой комнате на Поварской. Любимая — здесь! Вопреки километрам УКивет и смеется и дышит со мной, Но странно, что в.марте осенние ветры, Что в окна — метель, и не пахнет весной. И каждую ночь на столе остывает Недопитый чай — и язвит тишина, Что я не могу до рассветных трамваев Пылающий лоб отогнать от окна. Сергей Герзон.

Page 192

стихи 191 * * % Я порасспрошу толпу прохожую Молодых и радостных ребят, — Не видал ли кто ни с кем не схожую, Не видал ли кто-нибудь тебя, Что ушла в ночное равнодушие, В маяту московских фонарей — Дорогая самая и лучшая С бронзовыми стружками кудрей, Необычная и всем знакомая, Точно мать иль старшая сестра: Выйду в ночь и похожу у дома я И с прохожими погреюсь у костра. Ведь печаль не выстудить морозами, Не согреть на перекрестках грудь, — Милая, могу ли я угрозами Вот такую, как тебя, вернуть?! У меня есть слово человечье Про мою полуночную жуть — Отыщу тебя когда и встречу я, Может быть, тогда его скажу. А сейчас я говорю: Из жалости, Ради ваших жен и матерей, Путники, скажите мне пожалуйста, Не встречали ль бронзовых кудрей?.. Сергей Герзон.

Page 193

Новый этап классовой борьбы. А. Лозовский. Не успели еще отзвучать речи на ГУ конгрессе Профинтерна и на УГ конгрессе Коминтерна, не успели принятые резолюции попасть к рабо- чим, а события в целом ряде стран уже подтвердили правильность сделан- ного на этих обоих конгрессах прогноза. Оба конгресса констатировали, что период депрессий в рабочем классе прошел, что, несмотря на успехи капиталистической рационализации, возникли новые причины и очаги не- довольства, что международная социал-демократия стала прямым орудием буржуазного государства_и предпринимательских организаций и что рабочему классу придется вести борьбу против единого фронта буржу- азного государства, предпринимателей, социал-демократических партий и реформистских союзов. Событиями последних месяцев во Франции, в Поль- ше, в Германии, в Чехо-Словакии все это блестяще подтверждено. Особенно ярко подчеркнули они, что экономическая борьба в настоящих условиях носит ярко политический характер. Всего за два-три месяца произошло столько событий в рабочем движении, что до войны их хватило бы на несколько лет. Но мы так привыкли к гигантским классовым боям, что стачки десятков и сотен тысяч рабочих, локаут, охватывающий сотни тысяч пролетариев, регистрируются нами как бытовые явления. Меж- классовые взаимоотношения стали настолько напряженными, что вспышки такого рода являются уже буднями современной классовой борьбы. Однако к этим будням стоит присмотреться, ибо они бросают очень яркий свет на перегруппировку сил в самом рабочем классе и между классами. * * * Если взять стачку текстильщиков на севере Франции, стачку те- кстильщиков в Мюнхене-Гладбахе, стачку портовых рабочих в Гамбурге, лодзинскую забастовку, локаут в железоделательной промышленности Германии и целый ряд стачек в других странах и тщательно присмотреться к причинам, вызвавшим эти конфликты, мы должны будем отметить, что перед нами начало новой волны наступления. Период депрессии закан- чивается, в борьбу вовлекаются отдельные отряды наиболее эксплоа-- тируемых рабочих, они пытаются перейти от обороны к наступлению. Ярким свидетельством этой перемены полсжения служат стачки на севере Франции, Мюнхене-Гладбахе, в Гамбурге и локаут в железоделательной промышленности Германии. Но можно ли говорить о наступлении со стороны рабочих, когда стачки проиграны, а предприниматели ответили грандиозным локаутом на предъявленные требования? Прежде всего, не всякое наступление кончается победой и самый факт поражения ни в какой мере не определяет характера самого боя. Что

Page 194

НОВЫЙ ЭТАП КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ 193 произошло? На наступление рабочих предприниматели вместе с государ- ством и реформистами ответили контрнаступлением. Обстановка в Гер- мании, Франции, Польше была не одинакова, тем не менее классовый водораздел был очень ясен. С одной стороны, рабочие, загнанные в тупик капиталистической рационализацией, стремящиеся хотя бы немного рас- править плечи и улучшить. свое положение, а с другой — могущественно организованные предприниматели, вооруженное до зубов государство, использовывающее социал-демократию и амстердамские профсоюзы в качестве важнейшего орудия деморализации и разложения единого фронта рабочего класса. „| Характер последних движений определяется не непосредственными результатами, а начальными причинами конфликтов. Если с этой точки зрения подойти к забастовкам последнего времени, мы поймем, в чем заключаются своеобразные характерные черты стачечного движения данного периода. Эти своеобразные черты сводятся к тому, что, в общем и целом, приходит к концу период депрессии, что капиталистическая рационализация уже выявила все свои последствия, рабочий класс начинает оправляться от прошлых поражений и пытается переходить в наступление. * * * Рассматривая отдельные конфликты в разных странах, мы видим, что очень часто наступление рабочих переходит в оборону, а оборона в наступление. Во Франции рабочие предъявили требования, но проти- водействие было настолько велико, единый фронт предпринимателей, госу- дарства, социалистов и профбюрократов был настолько силен, что рабочие потерпели поражение. В Польше наступление начало фашистское государство и предпри- ниматели. Рабочие начали с обороны, а потом перешли в контрнаступле- ние. Стачка дала не только значительные политические, но и некоторые экономические результаты. Наступление фашистского государства и пред- принимателей было отбито. В Германии рабочие предъявили требование о повышении зар- платы, предприниматели перешли в контрнаступление и объявили локаут. , {| Во всех этих конфликтах мы видим возросшую активность рабочих. Эта возросшая активность находит себе прочную почву в создавшейся новой обстановке, в изменившемся соотношении сил, в дальнейшем ухуд- шении положения рабочего класса, в зверской эксплоатации и пр. Активность возросла, но еще недостаточно: она часто идет еще по неболь- шим каналам, захватывает отдельные группы предприятий, отдельные производства, еще не втянула в борьбу весь рабочий класс. Но все же и сейчас она — несомненный симптом общего подъема. В рабочем классе нако- пилось много горючего материала, причем прорываются бои на тех участ- ках, где давление и эксплоатация предпринимателей были наибольшими. * * * В Германии идет сейчас дискуссия на тему о том, каков характер происходящих экономических конфликтов. Что это — оборонительные бои или разновидность наступательных боев? Если рабочий класс находится в состоянии обороны, тогда нужны одни формы агитации, орга- низации и т. д. Если он сам наступает, а, с другой стороны, выдерживает контрнаступление, тогда требуются другие методы организации, агитации и пропаганды. Насколько можно судить по дискуссии внутри компартии, вокруг именно этого вопроса заострились прения на последней партийной 13 Красная Новь № 12

Page 195

РМ 194 А. ЛОЗОВСКИЙ конференции в Германии. Некоторые товарищи характеризуют нынеш- ние экономические конфликты как прорывные бои (БигсВЬгиси$Катрёе). Понятие недостаточно определенное, но позволяющее догадываться, о чем идет речь. С одной стороны, начавшиеся бои прорывают период обороны, с другой — прорывают депрессию, ибо рабочие переходят от обороны к наступлению, они прорывают линию единого фронта предпри: нимателей и реформистов, прорывают обязательный арбитраж — эту новук линию обороны буржуазно-реформистского блока. Некоторые пытаются приписать большинству германской компартии переоценку значения нынешних экономических боев. Они говорят: ведь рабочие железоделатель- ной промышленности обороняются; так можно ли говорить о прорывных боях? Эти товарищи, очевидно, пытаются установить точную грань между оборонительными и наступательными боями. Но такой строго зафикси- рованной грани нет. Война знает десятки и сотни таких боев, когда насту- пление переходит в оборону, а оборона — в наступление. Поэтому, неза- висимо от того, хороша ли данная терминология или нет, но если подхо- дить к вопросу не с грамматической точки зрения, а с точки зрения полити- ческой, то совершенно очевидно, что все ерропейское рабочее движение находится на новом этапе, и отдельные экономические конфликты, прини- мающие гигантские размеры, отражают какие-то новые процессы и сдвиги, происшедшие в массах. *` жж * Характерная особенность происходящих сейчас экономических боев заключается в том, что все они объективно, а часто и субъективо направ- лены не только против предпринимателей, но и против буржуазного госу- дарства и его агентуры в лице социал-демократии и реформистского аппа- рата профсоюзов. Никогда сращение между предпринимателями и рефор- мистами не проявлялось так ярко, как сейчас. Было время, когда рефор- мисты штрейкбрехерствовали только лишь в области политической. Они выступали против восстаний, они помогали подавлять политические заба- стовки, но тогда они аргументировали это тем, что восстание является попыткой насильственно нарушить интересы демократии, попыткой меньшинства навязать свою волю большинству и пр. Политическое штрейк- брехерство прикрывалось демократическим флером. Социал-демократы против насилия, за демократию, за мирное развитие, и поэтому они-де против восстаний, политических забастовок и пр. Тогда, срывая поли- тические забастовки, они в то же время подчеркивали, что они всегда готовы не только поддержать, но и возглавить любую стачку чисто эко- номического характера. Теперь положение в значительной степени изменилось. Политическое штрейкбрехерство дополнено штрейкбре- херством и в области экономической. Иначе и не могло быть. Мы присут- ствуем при совершенно невиданном зрелище, когда реформистские союзы призывают рабочих к срыву стачки (Франция), когда они путем обяза- тельного арбитража душат начавшееся движение (Германия), когда в самый разгар борьбы постановляют прекратить забастовку вопреки воле большинства рабочих (Лодзь). Перед нами законченное штрейкбре- херство, которое ставит целый ряд новых тактических проблем, ибо ста- чечную борьбу трудно проводить при такой тактике со стороны рефор- мистов. Нужно крепче вооружить компартию, революционные союзы и профсоюзную оппозицию, для того чтобы они могли противостоять мощному единому фронту буржуазного государства, поедпринимателей, социал-демократии и амстердамских профсоюзов. * * *

Page 196

„НОВЫЙ ЭТАП КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ 195 Чем объясняется такая «эволюция» социал-демократии амстердам- ской профбюрократии? Чем объяснить их ужас перед каждым движением и систематические мероприятия по удушению любой забастовки? Это объясняется двумя причинами: 1) их тесным сближением с буржуазным государством и предпринимателями; 2) их боязнью, что начавшееся дви- жение ускользнет из их рук. Факты из практики борьбы последних меся- цев во Франции, Германии, Чехо-Словакии и Польше показывают, что именно здесь лежат причины этой штрейкбрехерской работы амстердам- цев. Чем реакционнее становится буржуазия и государственный бур- жуазный аппарат, тем судорожнее цепляются социал-демократы за бур- жуазное государство. Как раз тогда, когда германская буржуазия закон- чила рационализацию производства, когда она вновь выступила в каче- стве империалистической силы, как раз в это время социал-демократы и амстердамские профбюрократы заговорили о признании (Бе]аНеп) бур- Жуазного государства. Профбюрократ рассматривает буржуазное государство как свое государство. Он утверждает, что рабочий класс является частью этого государства, и поэтому он должен его поддерживать, а так как важней- шей составной частью буржуазного государства, его двигателем и инспи- ратором являются предпринимательские организации, крупнейшие тре- сты и синдикаты, то амстердамцы поворачиваются к ним для того, чтобы вместе с монополистически организованным капиталом «демократизи- ровать» государство. Отсюда болтовня о хозяйственной демократии, о демократизации хозяйства, о промышленном мире и пр. Мир в про- мышленности появился на сцену тогда, когда предприниматели наступили рабочим коленом на грудь. Чувствуя свое бессилие в борьбе против орга- низованного капитала, боясь потрясений, профбюрократ думает взять буржуазию обходными демокр..тическими маневрами. На самом деле, все эти маневры сводятся к тому, что профбюрократия стала простым орудием в руках предпринимателей и, в качестве такового, выполняет не за страх, а за совесть указания трестовского капитала. Профбюрократы делают это еще потому, что они боятся серьезного массового движения. Самый тупой профбюрократ прекрасно понимает, что серьезная массовая стачка, стачка, вовлекающая сотни тысяч рабочих, не может удержаться в узких рамках чисто экономических требований. Каждый из них понимает, что такая стачка есть большое политическое событие и что рабочие, вы- щедшие такой массой на улицу, не могут оставаться в старых рамках: они должны перейти к предъявлению более высоких требований, перейти от экономики к политике. Но амстердамцы в качестве хранителей бур- жуазного государства и неприкосновенности капиталистических устоев прекрасно понимают, что такого рода стачки разрушают самую основу буржуазного государства; они прекрасно понимают, что чем больше массы втянуты в забастовку, тем более классовый, тем более политиче- ский характер носит борьба. Вот почему они выступают до стачки, как ее ожесточенные противники, вот почему они во время происходягцей забастовки действуют через органы буржуазного государства (арбитраж) для того, чтобы ее сорвать; вот почему они в разгар забастовки выступают как открытые штрейкбрехеры. Социал-демократия и амстердамская профбюрократия дошли до точки. ` * * № Одновременно с этим происходит во многих странах фашизация профсоюзного реформистского аппарата и верхушки социал-демократии. Это еще не законченный процесс. Он в разных странах находится на раз- 13%

Page 197

196 А. ЛОЗОВСКИЙ ных этапах, но перед нами уже давно начавшийся процесс фашизации определенных звеньев профсоюзного и социал-демократического аппарата, и количество уже во многих странах перешло в качество. Зозьмем Венгрию. Там социал-демократия является верной опорой фашистского режима. Возьмем итальянских реформистов, — этих тру- бадуров демократии. Разве они не являются поставщиками громадного количества фашистских чиновников? Возьмем Польшу, где фашистские элементы внутри ППС раскололи профдвижение и начали создавать свои собственные, фашистские профсоюзы. Почему там фашистским элементам удалось расколоть ППС и увлечь за собой часть профсоюзов? Да потому, что ППС подготовила почву для фашизма. В ППС давно уже борются явные и тайные фашисты. Разница между ППС и фашистской группой Яворовского невелика. Яворовский делает открыто то, что лидеры ППС делают за кулисами. А германская броненосная социал-демократия? Германская социал-демократия стала типичной буржуазной партией, она ничем, кроме своего социального состава, не отличается от радикальной партии Франции. Это обычная вульгарная буржуазная партия, которая сохранила в своем арсенале некоторые марксистские слова и социали- стические фразы для того, чтобы удовлетворить поддерживающих эту партию рабочих. Перерождение всех социалистических партий и рефор- мистских союзов происходит быстро на наших глазах, и это перерождение ставит перед членами этих партий и профсоюзов, перед массами рабочих, которые привыкли следовать за социал-демократическйми партиями целый ряд трудных вопросов. Немецкий рабочий, вступающий в забастовку, дол- жен теперь знать, что он не может рассчитывать на социал-демократию и реформистские профсоюзы; он должен знать, что из всех взносов, кото- рые он делал в профсоюз, ему ничего не дадут во время забастовки, он должен знать, что в самый разгар борьбы профсоюз, в который он вносил в течение десятков лет деньги, заключит какую-нибудь сделку за его спиной и сорвет ее. Десятки и сотни тысяч рабочих пережили на своем собственном опыте вот эту буржуазно-капиталистическую ориентацию социал-демо- кратии и реформистских союзов. Особенно остро ощущают они эту ориен- тацию в экономических боях. Если отсталый рабочий следовал за своими лидерами в области политического штрейкбрехерства, потому что он не хотел никаких волнений, восстаний и пр., то следовать за ним в области простого вульгарного штрейкбрехерства во время забастовки ему значи- тельно труднее. Это порождает брожение в массах, колебание, недове- рие к лидерам, поиски выхода из создавшегося тупика, попытки найти новую линию, и все это кончается политическим, а затем организацион- ным отходом от социал-демократии. Это есть то, что 1У конгресс Профин- терна и УГ конгресс Коминтерна назвали полевением масс. * № * В некоторых социал-демократических партиях происходит прямое восстание рабочих против руководства. Особенно остро стоит вопрос в Германии, где десятки и сотни тысяч рабочих, члены социал-демократи- ческой партии, доведены до отчаяния броненосной и штрейкбрехерской политикой социал-демократии и амстердамской профбюрократии. Это восстание внутри социал-демократических партий ставит перед нами вопрос об отношении к левеющим рабочим и к левой социал-демократии. Это не один и тот же вопрос — это два вопроса. Одно дело — левеющие рабочие и социал-демократы, а другое — левая социал-демократия, как

Page 198

НОВЫЙ ЭТАП КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ 197 организованная, идеологически сложившаяся группа внутри старой социал-демократии. Какова наша тактика по отношению к левеющим рабочим? Она заключается в том, чтобы помочь им найти выход из тупика, чтобы уско- рить процесс освобождения от реформистских традиций, чтобы открыть перед ними двери к революционной тактике, чтобы вырвать их из-под влияния социал-демократической идеологии, обучая их азбуке классо- вой борьбы на фактах повседневных столкновений между трудом и капи- талом и повседневных предательств социал-демократии. Здесь мы должны сделать все для единого фронта с ними. Мы должны умело подойти кэтим рабочим, не отталкивать их, уметь переходить от частных к общим лозун- гам. Мы должны политически воспитать, поднять их на несколько ступе- ней для того, чтобы они могли пойти в ногу с революционным авангардом. Другое дело — левая социал-демократия, как организованное целое, с ее центристской идеологией, с ее попытками выработать какую-то среднюю теорию, с ее попытками спасги социал-демократию как таковую, с ее враждебностью к коммунизму. Против этих элементов, которые хотят удержать рабочих от движения влево, против элементов, которые хотят открыть отдушину для недовольства, для того чтобы удержать массы под идейным и организационным влиянием социал-демократии — про- тив такого рода «левых» надо вести ожесточенную борьбу, ибо они не мень- шие, а еще большие враги, рабочего, класса, чем правые социал-демократы. * * # Но как раз по этой линии и происходят в коммунистических пар- тиях серьезные разногласия. Как раз в этом пункте находит свое выраже- ние правый уклон. В странах, где имеется мощная социал-демократия, она тысячами путей влияет на революционное крыло рабочего движения. Здесь нужны особенно политическая выдержанность и организационная крепость для того, чтобы постоянно противостоять социал-демократии, за которой идут еще миллионы рабочих. Но внутри компартии всегда имеются от- дельные элементы, которые думают,’ что можно привлечь социал-демокра- гических рабочих не резкой постановкой вопроса, не революционной борьбой, а более примирительным отношением, постановкой особых средних лозунгов и пр. Они вместо того, чтобы поднимать левых рабочих до коммунизма, спускаются к левой социал-демократии. Эти правые уклоны как раз идут по этой линии. На отношении к левой социал- демократии сразу выявляется правый уклон. - Второй пункт, наиболее слабый у правых — это их профсоюзная политика. Они стоят на точке зрения единства во что бы то ни стало, они стоят на точке зрения легальности по отношению к профбюрократии; поэтому они выступают против создания стачечных комитетов для руко- водства стачки, поэтому они выступают против, когда рабочие вынуждены действовать независимо и против профсоюзов и профсоюзного аппарата. Они конституционалисты, и поэтому они выступают против обострения борьбы с социал-демократией, против характеристики амстердамцев, как орудия буржуазного государства и предпринимательских организа- ций, против организационного закрепления политического влияния партии в профсоюзах и т. д. Этот правый уклон сейчас особенно про- являет себя в Германии, но это явление международное. Вот почему УТ конгресс Коминтерна удар по правой опасности объявил главнейшей задачей Коминтерна и его секций. Этот же конгресс осудил и тех, ито призывает к примиренческому отношению к правому крылу. Коминтерн

Page 199

198 А. ЛОЗОВСКИЙ * не считает возможным создать такую цепь ‘между социал-демократией и компартией, когда левые социал-демократы примиренчески будут настроены по отношению к правым социал-демократам; правые коммунисты будут примиренчески настроены по отношению к левым социал-демокра- там; коммунисты-примиренцы будут мирно настроены по отношению к правым коммунистам, а компартии и Коминтерн должны быть настроены мирно к примиренцам. Этот мостик между компартией и социал- демократией противоречит всей установке Коминтерна. Вот почему этот вопрос так остро встал во многих партиях и ‚особенно ‚в коммунисти- ческой партии Германии. ж * * Хотя стачки на севере Франции, в Лодзи, в Германии, в’ Чехо- Словакии отчасти проиграны, а отчасти закончились вничью, а продол- жающийся локаут в железоделательной промышленности находится еще в самом разгаре, и трудно сказать, каков будет его результат, тем не менее, мы имеем право поставить вопрос: в какую сторону изменилось соотношение сил после этой стачечной волны — в пользу предприни- мателей или в пользу рабочего класса, в пользу реформистов или в пользу коммунистов? Эти массовые выступления рабочих явно изменили соот- ношение сил в пользу рабочего класса. Почему? Потому, что даже отбитое нападение ослабляет противника, а, с другой стороны, заставляет рабочих более усиленно готовиться к следующим боям. И во Франции, и в Польше, ив Германии все эти стачки не породили длительной депрессии в массах, а создали боевое настроение. Рабочие вновь собираются с силами для того, чтобы опять попытаться пойти в бой. Это означает, что силы рабочих не были разгромлены в этой борьбе и что новая волна, новый подъем не за горами. Еще яснее с вопросом о том, изменилось ли соотношение сил между реформистами и коммунистами. Это признают и правые газеты. Фашистская и социалистическая пресса Польши открыто писала о том, что коммунисты овладели лодзинским пролетариатом, а это имеет гро- мадное значение не только для всего польского рабочего движения, но и для всего Коммунистического Интернационала. Значительно выросло влияние коммунистов и революционных союзов на севере Франции, в Гамбурге, Мюнхене-Гладбахе, растет оно сейчас и во время локаута железоделательной промышленности в Германии. Таким образом результаты этой стачечной волны оказались бла- гоприятными для революционного крыла мирового рабочего движения Ко- минтерна и Профинтерна, и эта перегруппировка сил произощла за счет социал-демократии. Это не значит, что социал-демократия разбита, что она потеряла все свое влияние. Этого еще нет. От нее отрывают постепенно кус- ки, она день за днем теряет свое влияние, ибо полевение рабочих масс—это и есть отход от социал-демократии и переход под влияние компартии. Рабочее движение находится в самом разгаре этого процесса. Миллионы рабочих идут еще за социал-демократией, как миллионы рабо- чих идут и за буржуазными партиями. Своеобразие обстановки заклю- чается в том, что нынешние экономические бои захватывают не только рабочих, находящихся под влиянием социал-демократии, но и рабочих, находящихся под влиянием католиков, либералов, консерваторов и т. д. Происходит политическая диференциация в самых глубоких пластах рабочего класса, причем эта политическая диференциация протекает на пользу революционного крыла мирового рабочего движения. * * №

Page 200

НОВЫЙ ЭТАП КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ 199 Новая стачечная волна ставит естественно перед Коминтерном и Профинтерном вопрос о том, что делать. На фашизацию профсоюзов рабочий класс, несомненно, ответит созданием независимых классовых организаций; на сращение социал-демократии и профсоюзной бюрокра- тии с буржуазным государством надо ответить более ожесточенной борь- бой против союзников капитала; на единый фронт буржуазного государ- ства, предпринимателей, социал-демократии и амстердамцев — надо ответить единым фронтом снизу, — вот что сказали ГУ конгресс Профин- терна и УГ коягрзсс Коминтерна. Как создать единый фронт снизу? Во время стачечного движения — путем выборов стачечных комитетов; во время приближающегося локау- та — путем выборов комитетов борьбы против локаута; в период между экономическими конфликтами — путем собирания широких рабочих масс вокруг революционных союзов, путем усиления работы и организа- ционного оформления профсоюзной оппозиции, путем величайшего напря- жения всех сил для того, чтобы ускорить процесс отхода рабочих масс от социал-демократии. Особенно важно в этот период обостренной борьбы против социал-демократии покончить с паникерством, с конституциона- лизмом и легализмом по отношению к социал-демократии и реформист- скому профсоюзному аппарату, что является характерной чертой правого уклона. Правый уклон в коммунистической партии — это проводник социал-демократического влияния в недрах революционного пролетариата, и поэтому ожесточенная борьба против социал-демократии может вестись успешно только в той мере, в какой будет покончено с этими разлагаю- щими коммунистическое движение уклонами. Эти экономические бои имеют большое ‚симптоматическое значение еще и с другой стороны. Если верно, что надвигается военная опасность, — а это не подлежит ни малейшему сомнению, — то приобретает особую важность возросшая активность масс. Рабочие массы, выступающие активно сейчас за свои непосредственные требования, массы, пережив- шие великую войну и послевоенный кризис, рабочие массы, симпатизи- рующие советскому пролетариату, проявят свою активность в момент нападения империалистов на Советский Союз. Это не только предполо- жение; это вытекает из следующего факта. Как раз во время всех этих стачек в массах особенный энтузиазм вызывал советский пролетариат и советское государство. Да это и естественно, потому что борьба в настоя- щих условиях против удлинения рабочего дня происходит в то время, когда на территории Советской России начинают вводить 7-часовой рабочий день; борьба за увеличение зарплаты происходит вто время, когда на тер- ритории Советского Союза происходит, хотя и медленное, но повышение жизненного уровня масс. Вот почему каждый серьезный конфликт в капи- талистических странах приобретает глубоко политический характер и создает новые десятки и сотни тысяч сторонников советского государства. Наконец самый главный вывод — это тот, что за нынешней вол- ной стачек в самом ближайшем времени поднимутся новые волны, и что всем компартиям и реБолюционным профсоюзам, а равно Коминтерну и Профинтерну нужно лихорадочно готовиться и лучше вооружиться к надвигающимся боям. Таковы уроки прокатившейся по всей Средней Европе широкой стачечной волны.

Page 201

Дневник девушки. А. Березина. (Окончание). Накануне. 1904 год. 18 января. Начались занятия. Приятно повидаться с публикой после перерыва. Я была очень смущена, что не смогла внести плату за право учения в этом полугодии. Попросила отсрочки в бюро курсов. Мне наша представительница (от курсисток) шепнула, что нечего беспокоить- ся, — здесь мало кто после первого полугодия платит. Чудеса, да и только! Оказывается, что здесь и преподаватели все отдают свой труд бесплатно, кроме самых нуждающихся... А за все это от курсисток ничего нетребуется, кроме любви и интереса к делу и — огромной работоспо- собности, в особенности по предметам самого Лесгафта. ' Как странно, что его курсы негласно прославились, как «курсы русской революции», когда сам он, оказывается, вообще против того, чтобы его ученицы занимались политикой. Саша рассказывала, что, когда она на курсовом литературном вечере прочла с огромным подъемом Короленковские «Огни», Петр Францевич бурчал себе в бороду: «Одна бутафория! Из всякого дела они устраивают митинг... И к социализму надо относиться серьезно, подведя под него прежде всего базу знания». Но кто, как не он, учит нас заглядывать во все уголки жизни и по мере сил и способностей их очищать от всякой скверны. «Тыкните, тыкните, сударыня, пальчиком!» А фактически не только пальчиком, но и глазами и носом. И как же после этого он не поймет, что революция самая дей- ствительная метла для очистки грязных углов жизни! И что она не будет ждать, пока мы вооружимся солидными знаниями... 3 марта. Итак, война — печальный факт. Правительство во-всю старается напустить на народ побольше патриотического угара. Отчасти ему это и удается. Недавно даже часть петербургского студенчества устроила патриотическую манифестацию. А в провинции, говорят, и вовсе с ума сходят от искусственно раз- жигаемой ненависти и презрения к японцам. Распространяются все- возможные плакаты и лубочные картины, в которых японцы изобра- жены жалкими карликами в руках могучего русского богатыря. Но, кажется, враг-то не очень шуточный... Кому и для чего понадобилась эта война? Говорят, сам Плеве изрек такую замечательную фразу: «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война». Совершенно правильно с их точки зре- ния. Только не напрасны ли надежды? Будет ли она победоносной?

Page 202

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 201 У нас многие записываются в сестры милосердия. Я тоже записа- лась — на всякий случай. Какой именно? Да такой, если я все же не найду удовлетворения в своей теперешней деятельности. Мне хочется более живого дела, более непосредственной близости к рабочей, вообще к народной массе. Хочется видеть близко, прямо, непосредственно резуль- таты своей работы, пусть самой маленькой и скромной. А так, что мы из себя представляем, мелкие периферийные работники? Маленькие винтики, может, очень большой, очень нужной машины, но полезного эффекта которой мы не видим, не ощущаем. Литература партийная — та, которая помогла бы нам видеть, понять, осмыслить нашу мышиную возню, — она до нас доходит очень поздно, очень скудно. Этим недовольны и рабо- чие, предполагая, что она задерживается у комитетчиков и их более близких друзей-товарищей, даже из непартийных. 8-го. Какое счастье обладать даром речи и большим революцион- ным темпераментом! Только с этим можно приносить настоящую пользу делу революции. Вот как у нас на курсах выступала со своей замечатель- ной речью против войны Настя Завьялова. Я никогда не могла себе представить, чтобы голубые глаза могли метать такие искры раска- ленной стали. Она наэлектризовала всех, растрясла самых равнодушных академичек. И становилась вдохновенно прекрасной, она — Настя, с ее простым лицом здоровой деревенской девки! Тут, помимо дара речи и большого темперамента, конечно, нужна ещеи смелость. Ая трусиха. Я боюсь действовать. Герои- чеки терпеть я, пожалуй, способна. Пожалуй, стиснув зубы, снесла бы жестокие пытки. А действовать... Я способна только на мелкие, скромные дела. Если меня возьмут на войну, я смогу своими скромными терпели- выми действиями облегчать страдания несчастнейших из несчастных, а попутно им внушать ненависть к строю и волю к разрушению его. Это мне даст удовлетворение, я уверена. А если это дело не выйдет, то моя мечта получить кружок рабочих. Мы с ними хорошо понимаем друг друга, а заниматься с ними нужнее и интереснее, чем с курсистками, которые могли бы заниматься и коллек- тивными самообразованием — слава богу, Достаточно грамотны. | Сама я усердно занимаюсь по партийной программе, главным обра- зом, по легальным источникам Публичной библиотеки. Мне доставляет большое наслаждение этак по 3—5 часов углубляться в премудрости поли- тической экономии, социологии и исторического материализма. Но нуж- ную по программе нелегальщину, ставящую все точки над «№, труднее достать. Ее мы уже штудируем вместе с Зоей. Сейчас я пыхчу над самим «Капиталом». Он мне дает огромное удовлетворение, и я довольно легко справляюсь со всей этой премудростью. Помню, как я в 1899 г. считала чтение его лишней роскошью. И, правда, он мне тогда еще был бы недо- ступен. Я теперь, пожалуй, уже и не жалею, что не попала во вновь обра- зовавшийся кружок высшего типа на Петербургской стороне, руководи- мый Хариком. В единственном числе или вдвоем, пожалуй, заниматься более производительно. Но в кружке зато, конечно, будешь более связан с людьми, больше будешь в курсе текущих дел, более доступна нелегаль- щина. 10 апреля. Мы так и не получаем извещения, что приняты в сестры милосердия. НУ, и чорт с ними. Видно, боятся лесгафтичек,

Page 203

202 А. БЕРЕЗИНА как неблагонадежных. Знаю, что из бестужевок, одновременно с нами подавших, уже многие снаряжаются в поход. Я теперь сознаю, что сделала глупость, ведь это была бы косвенная поддержка войны. Теперь не только «наши», но и вообще более мозгови- тая часть «общества» все больше и больше проникается пораженческим духом: «Чем хуже, тем лучше», и «авось, война ускорит развязку». Японцы оказались вовсе не «жалкими япошками», а подготовленными неизмеримо лучше нас. Ну и не мало уже бьют нас. А рабочие — и даже уже обыва- тельская мелкота — все больше озлобляются. Мобилизация, если не прямо, то косвенно затрагивает всех. У меня лично на войне находятся два двоюродных брата: аптекарь Гриша где-то на сухопутном фронте на врачебном пункте, а шалопай Егорка служит младшим машинистом на «Рюрике», которого ведь может постигнуть судьба «Петропавловска». 1 апреля (для смеха что ли?) происходило торжественное открытие Гапоновского «рабочего собрания», которое почтил своим присутствием градоначальник Фуллон. Трогательное единение. А наши все зевают, все спорят. Хорошо, что началась кампания за созыв 3-го съезда; может, он образумит спорящих, издаст какие-нибудь общеобязательные поста- новления. Попадается уже кое-какая послесъездовская литература, и мы ее глотаем, как манну небесную, хотя все так же трудно разобраться. Но меня уже определенно перетягивают большевики. 5 мая. И Лев Измайлович и Анна Павловна мне все-таки еще простили мой социал-демократизм, но, когда узнали о моем больше- вистском уклоне, стали косо на меня смотреть, еле разговаривать. Ну, и не больно нужно. Не для своего же удовольствия я их еще время от времени посещаю... Пожалуй, вообще уже давно пора отказаться от всех личных знакомств, по мере того, как я все глубже погружаюсь в работу. Не знаю, положительная ли это черта для революционера или нет, что и товарищи по делу меня интересуют не только как таковые, но и как люди. Мне как-то все приходится делить людей на настоя- щих и поддельных. Вот сестры Парамоновы, несомненно, настоящие люди, Малышев тоже хороший, серьезный малый, хотя в нем есть какой-то скрытый надрыв. Зато Наташа С-ва, ведающая всего-на-всего явками и разноской литературы, чувствует себя по мень- шей мере вице-королем Индии. Милостивой дамой-патронессой держит себя и таинственная Лидия с Английского проспекта, принимающая в зале с роялью, с пальмами, художественно-ценными картинами и ков- рами. Я ее окрестила профессорской дочкой. Думаю, что эти дамочки — мне ровесницы и что они вряд ли блещут. особыми знаниями и талантами, но их величественно-милостивая снисходительность ко мне, маленькой «техничке», прямо неподражаема. 12-го. Какой со мной недавно случай случился! Мне надо было спешно перевезти набор шрифта из одного района в другой. Был он очень аккуратно уложен в саквояжик, — такой, какой носят с собой акушерки. Все хорошо, только тяжесть неимоверная. А на беду последний кусок моего пути такой, что и конок-то по близости нет, и извозчиков не видать. И вдруг замечаю, что за мной увязался шпик! Что делать? Я принимаю самый независимый и легкомысленный вид, делаю огромное мышечное усилие, чтобы ноша в моей руке казалась легкой. Хорошо, что на мне была пелерина, закрывающая руку до половины кисти. Иду, будто не

Page 204

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 203 спеша, не в том направлении, которое мне нужно; а он все за мной. Иду, а руку мне все больше и больше оттягивает. Начинаю приходить в от- чаянье. Улицы пустынные, укрыться некуда... Вдруг меня озаряет мысль, что недалеко должен быть Вознесенский собор со сквериком. Направляюсь туда, он за мной. Дрожащая от усталости, но внешне спокойная, сажусь на скамейку. Я затеваю разговор с какими-то играющими рядом со мной малышами. Они доверчиво отзываются. Затягиваем детскую песенку, затеваем игру — я все сидя на скамейке и крепко держа свою драгоцен- ность. Смотрю, мой шпик поднимается и со скучающим видом уходит. Надоело ли ему сидеть или моя игра с детьми рассеяла его подозрения? Так или иначе, но на этот раз меня спасли дети, милые маленькие. друзья мои. 8 июня. Получила урок на все лето в какой-то архипролетарской семье мелкого портового служащего. Отец, мать и сын — 12-летний гим- назистик Митя. Живут в казенной квартирке, состоящей из комнаты и кухни. Живут бедно, но очень чисто. Мальчик себе недавно сломал ногу, лежит, и родители не жалеют для своего единственного плату в 20 рублей за два часа занятий, «чтобы ему не очень скушно было». Парнишка слав- ный — умненький и любознательный, — Я в более свободные дни с удо- вольствием буду заниматься с ним и по 3 часа. 18-го. Члены нашей коммуны, сдав свои зачеты, уехали. Ко мне перебралась Юлия ЭК. (ответственный партийный работник), не имеющая ни квартиры, ни заработка. Она находит, что я обязана по-товарищески делить и то и другое с нею, так как я будто бы самая богатая из всей бра- тии. Ну, что ж, коли так, хотя на 20 рублей вдвоем жить более, чем трудно. Она, как революционерка-профессионалка, не может тратить время и силы на заработок, но вместе с тем и не хочет быть на содержании у партии, которой материально очень туго приходится. Это самая свирелая` большевичка, которую Я знаю — что перед нею Землячка, что сам Ленин! Мы ее промеж себя прозвали Жилой, потому что ее твердость особого рода. Это не гранит и не железо. Это именно твердая, неразрубаемая и неразрываемая жила. Она, несмотря на свою свирепость, очень хорошо относится ко мне, даже с некоторой суровой нежностью. Она, кажется, хочет меня воспи- тать по образу и подобию своему, но это безнадежно, — слишком я испор- ченный человек, слишком анархична, слишком — как бы сказать? — ч е- ловечна. Она меня все укоряет в «мещанстве». Почему? Видите ли, в. чем дело. Мне хозяйка квартиры, весьма благообразная и порядочная вдова-пенсионерка, немка, уезжая, поручила охрану своей квартирки, разрешая мне за это пользоваться, кроме моей собственной комнаты, и ее маленькой гостиной («когда у Вас будут гости») и кухней, даже посу- дой. Ведь это же большое доверие аккуратной немки к мало знакомой курсистке! И мне кажется, что это доверие нужно, по возможности, оправ- дать. Конечно, мы ее гостиной широко пользуемся для наших «гостей», т. е. для явок, собраний, ночевок и пр., благо дом архиудобный для такой публики, как мы, имея два выхода’на две параллельные улицы. Но ведь это же для пользы дела! Но зато мы, по-моему, обязаны содержать квар- тирку в таком порядке, в котором оставила ее хозяйка. Жила же моя ничего из подобных «мещанств» не признает. Разбросав по гостиной все принадлежности своего туалета, вплоть до самых интимных, она исче- Зает. Мытья посуды она не признает и, готовя или подогревая себе что- нибудь, она вытаскивает из шкапов и ящиков все новые и новые запасы

Page 205

204 А, БЕРЕЗИНА посуды и оставляет все разбросанным по всей кухне в живописном бес- порядке. Я, чтобы отучить ее от такого босячества, решила тоже ничего не мыть, кроме того, что мне в данный момент понадобится, — посмотрим, что она сделает. Боюсь только, что мы при таком хозяйстве заведем мух, тараканов и мышей в чистенькой квартирке немки. Жила моя, очевидно, воображает, что раз она ответственный работ- ник, а я лишь подсобная величина, то я сверх всего должна ей оказывать еще и личные услуги. Спасибо! Я занята не меньше ее, хотя и по меньшего масштаба делам. 28-го. Жила недовольна тем, что я мало зарабатываю, что мы живем впроголодь. Но что же делать? Правда, Жила моя уже на моих глазах похудела и побледнела, да и у меня опять начались головокру- жения. Работаем мы много, питаемся слабо. Жила ворчит и на то, что у нас нехватает средств на «конспирацию». «Это непростительно, что человек при такой ответственной работе должен ходить в одном и том же костюме». Она и наводит сама конспирацию самым, на мой взгляд, нецелесообразным способом. Например, затягивает свое пышное тело в корсет до невозможности — оса, да и только! Меняет банты на груди и на своей белой шляпке-канотье. Раз даже вздумала наря- диться в «траур»: черный бант на белой кофточке и лоскуток крепа на белой шляпе. Ну, не чудачка ли! Она меня все укоряет, что я имею страшно неконспиративный вид со своими короткими локонами и со своей пелеринкой. Она все`‘пу- гает, что я подцеплю шпиков и вместе с собой и ее погублю. А я боюсь, что это скорее с ней случится при ее смешных переодеваниях и заговор- щическом виде. С меня что возьмешь? «Курсистка с книжкой под мьыш- кой» — и все тут. И кроме того единственного шпика тогда, при переноске ‚шрифта, я при всем старании никакой слежки не могла обнаружить. Вообще конспирация, видно, дело тонкое, которое надо делать умело. Вот жил у нас несколько суток товарищ Пантелеюшка, рабо- чий, удравший после Ростовской стачки чуть ли не от расстрела. Хороший парень, душевный. Все вспоминал старуху — мать свою, с которой он уже два года не виделся, и с которой изредка переписывается через третьи руки. А если бы я его встретила на улице, не зная, обязательно подумала бы, что это не то бомбист, не то шпик, с этими его беспокойными ухват- ками затравленного зверя. Как-то в обед прибежал бледный, как смерть, и свалился на стул в полуобморочном состоянии. «За мной все время шпик гнался! Ну, что делать? Нужные приспособления у нас всегда под рукой. Превратили его из рыженького в жгучего брюнета, переодели его в ко- стюм, выпрошенный мною для таких случаев у брата и по мере возможно- сти ушитый для худощавого Пантелеюшки. Выпустили его на другую улицу. С тех пор не видали. Что с ним, сердечным? 10 августа. Зоя с компанией пошли карабкаться на Демерджи, а мне нездоровится, и я осталась дома. Кстати без них немножко собе- русь с мыслями. Да где же я? Оказывается, в Крыму, на берегу волшебно-прекрас- ного Черного, а скорее Синего, моря: Вечная красота, жизнь и движение, Упорная борьба за ясно сознанную цель, Полная независимость, сила, бесстрашие, — .И все ж пигмеев племени слуга и друг, бипррянцилииичииинаиия ино учир

Page 206

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 205 Это в моем утомленном мозгу все время сливаются два образа: море и Ленин. Ленин? Почему? Вероятно, потому, что мы с Зоей, лежа на бе- регу, все время с упоением читаем Ленина: «Письма к товарищу», «Что делать» и «Шаг вперед, два назад». Первые-то я и раньше читала, но хо- чется его все вновь и вновь перечитывать. Какая сила, какая ясность, какая логика, какая беспощадность в выводах, -— беспощадность к себе и другим в одинаковой мере. Какое бесстрашие и какая честность мысли! Ленин, слышишь на далекое, далеко? расстояние: Зоя, я и многие-многие такие же маленькие рядовые революции будем с тобою всегда-всегда, что бы ни случилось. А случится, видно, не мало. Море становится все более бурным. Твой корабль так еще мал и слаб. Так опасно будет твое плавание, даром, что ты такой твердый и знающий капитан. И свирепых врагов у тебя будет не меньше, чем верных друзей. И все же ты выведешь корабль, выведешь, Ленин, из бурных волн, и мы. твоя команда, будем с тобою до гроба. Клянемся... * * * Как я сюда попала? А вот как. Был убит Плеве 15 июля, убит Сазоновым. Нашел свое возмездие палач Финляндии, вдохновитель Кишиневского погрома, зубатовщины, гонитель даже столь ручных земцев. В нашей прокламации по поводу его казни как хорошо сказано: «Настанет день нашей мести и падет не Плеве, не Силягин, не Николай Романов, — падет самодержавие, а за ним, быть может, вскоре и капитализм». Да, уж скоро, скоро. Это определенно чувствуется. Ехала я как-то по Неве мимо Петропавловки. И вдруг долгожданные пушечные выстрелы: родился столь мучительно ожидаемый годами Цеса- ревич. «Бедный малютка! Лучше бы тебе не родиться, — пронеслось в моем мозгу. — Ждет тебя судьба не то малютки-царя Иоанна, заточен- ного в крепость из-за престолонаследнических интриг дорогих родствен- ников, не то судьба маленького Людовика Капета, не то, — если ты все же успеешь вырасти, — судьба его почтенного батюшки Людовика ХУГ. Лучше бы тебе умереть заблаговременно своей смертью...у. Да, отвлеклась я от Плеве. Пошли, конечно, многочисленные аресты. Затормозилась и работа техники. Пришла к нам Екатерина Михайловна с просьбой экстренно на гектографе размножить прокламацию о смерти Плеве. Странно. Провалилась техника, что ли, и даже мимео- графа нельзя было достать? Но спросить ее, такую беспримерную кон- спираторшу, я, конечно, не решалась. Печатали день и ночь напролет. Готовые прокламации от нас уносили партиями. Только успели вынести последние, вдруг в 5 часов утра гром- кий стук в дверь. Многозначительно переглядываемся с Жилой. Как будто все следы преступления уничтожены. Она мне ядовито: «Вот ви- дите, предсказывала я вам!». Повторный стук. Впускаем. Ну, конечно, полиция. Спрашивают — Жилу. Вот так фунт! Начинается обыск. Мы спокойны. Как будто у нас чисто. Вдруг вижу на комоде ярко-красный экземпляр «Коммунистического манифеста»! Незаметно подвигаюсь к нему, незаметно же загребаю его в широкий ру- кав своего капота. Отправляюсь в уборную, будто по своей нужде. Дверь закрыть не позволяют. В дверях стоит городовой. Умудряюсь незаметно же спустить из рукава свой «Коммунистический манифест». Будто свято- татство совершаю... Вхожу в кухню умываться. О, ужас! Раковина вся забрызгана лило- ВыЫМи пятнами, а на полочке около нее еще стоит наперсток с копиро-

Page 207

Зи ровный иииньь А. БЕРЕЗИНА 206 пара инанрнанияиаииринаяаиринианнавваииина няни панно иво ппаниииацивананиящицо вальными чернилами для гектографа. Этих предателей-то никуда уже не спустишь! Но на счастье никто на них не обращает внимания, так же как на мои лиловые пальцы. Значит, не наша импровизированная типогра- фия их привлекла, а Жилина нелепая конспирация. Ее уводят. Меня оставляют. Значит, я при всем многообразии и часто опасности моих функций не возбудила ничьих подозрений. Но товарищи меня отстраняют от работы, как «запачканную». Надо очи- ститься. Да и работа почти что сойдет на-нет из-за множества арестов. Я еще успеваю наладить передачи для Жилы и уезжаю. Куда? Давно зовет Зоя к себе в Крым. У меня 15 руб. денег. 13 руб. стоит билет. Значит, могу доехать. Еду. Мне для Московской организации передают какие-то письма, до- кументы. Ношу их на груди. В Москве еду на конке до места назначе- ния. День жаркий. Я измучена событиями и возней последних дней. У меня, видно, опять развилось сильное малокровие от недоедания по- следнего времени. Я бывала так голодна, что избегала проходить мимо соседней фабрики Жоржа Бормана, где так вкусно пахло свежими пече- ниями. Когда меня своим огромным животом чуть ли не столкнул с тро- туара какой-то важный господин, Яя, очень голодная и усталая, жалела, что у меня не было бомбы, которой я бы взорвала его большой живот. Я стала понимать дикую, как будто бессмысленную, злобу анархистов. Итак, еду я на Конке в Москве и чувствую, что мне становится дурно. И в испуге думаю: «Только, только не это! Упаду в обморок, что станет с партийными Документами? Пропадет и билет в Крым — един- ственная моя собственная ценность». Сдерживаюсь, что есть сил, пока не увидела аптеки у Никитских ворот. Вышла с трудом, насилу дошла до площадки лестницы и — хлопнулась. Очнулась на скамейке, вся залитая водой. Напичкали меня каплями да порошками и отпустили рабу божью. Нашла московских товарищей, рассказала им о моем приклю- чении. Они отнеслись очень участливо, выругали меня, что я в Питере у своей организации денег не взяла, раз у меня так мало было своих, и навязали мне таки 5 рублей на питание в дороге. А главное, дали мне новейшую ‘партийную литературу, между прочим Ленинские «Шаги». 18 сентября. Ну-с, возобновились занятия на курсах, возобно- вилась и моя «Частная» деятельность. Я хорошо отдохнула, посвежела и с радостью ринулась в бой. Дела идут хорошо. В августе наши устроили в Женеве конференцию, на которой решили обязательно добиться созыва съезда. Это хорошо. Чувствуется более твердая линия. Конферировали, говорят, и меньшевики. В их рядах колебание, но тоже, кажется, скло- няются к необходимости созыва съезда. Был и какой-то архиконспира- тивный съезд эсеров. Мне лично выпала большая радость: получила я, наконец, свой кружок рабочих. Это славные такие бородачи, строители-сезонники. Живут артелью, имеют общую, свою же деревенскую, хозяйку, которая на них готовит. Обстановка замечательная: собираемся после ужина за большим столом, полным кусков хлеба и крошек, по которым ползут жир- ные тараканы, никого кроме меня не смущая. Часть моих слушателей лежит на нарах. Всех их больше всего интересует религиозный вопрос. Потребовали от меня с места в карьер рассказать им историю сотворения мира по-библейскому и по-научному. Очень остались довольны. На сле- дующий раз я по‘какому-то экстренному делу не могла к ним пойти в назна- ченный час и попросила Зою пойти вместо меня. Потом расспрашивала их,

Page 208

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 207 чем они занимались без меня. «Благодарствуем, та барышня тоже очень хорошо нас занимала». А «та барышня», оказывается, застала среди них л ПьЬяненьких! 2 октября. Вместо Плеве назначен Святополк-Мирский, весьма тиберальный, говорят, господин, даром что бывший жандарм. Витте толучил повышение в чине. Обещают осуществить новую политику «дове- лия» к обществу. Что-то никому не верится. Дело, вероятно, в том, чтобы ‹ак-нибудь загладить скверное впечатление от систематических неудач +а фронте. На курсах в этом году усиленно налегаем на практические занятия 1 по анатомии, и по зоологии, и по ботанике. Вооружившись скальпелем пинцетом, препарируем раков, лягушек, рыб, роемся в мышцах и сухо- килиях частей человеческого тела. Пропахли мертвечиной до того, что ‚а версту уже говорят: лесгафтички идут! Мне посчастливилось: вместо тарого проформалиненного трупа получила прелестную свеженькую ‚учку новорожденного младенца — какое-то удивительно совершенное зделие природы. Работаю над ней с наслаждением. Ходили с Лесгафтом в мертвецкую Обуховской больницы посмо- ‘реть на свеже-вскрытый труп мужчины. И Петр Францевич настойчиво гредлагал самой изящной из курсисток, в кольцах, кудряшках и бархат- (ой кофточке, — перебирать и называть его внутренности: «Тыкните, ударыня, пальчиком в кишечки!» Любит он поиздеваться над такими. Раз и мне от него попало, хотя без моей вины. Унаследовала Я от \нны Павловны какую-то красивую сатиновую кофточку, — вся в мел- ‘их складках. Сижу в ней на лекции. Лесгафт в связи с мышечной систе- (ой Что-то говорит 0б эксплоатации труда рабочих. Вдруг становится рямо против меня и произносит буквально такую рацею: «А то есть такие илостивые государыни, которые ради нарядов своих заставляют несчаст- ‘ую портниху ночи напролет сидеть над шитьем всяких там мелких скла- очек, гнуть спину и портить глаза». Я сидела как ошпаренная, все глаза бернулись ко мне, а я своих поднять не смела. Сверх обычной гимнастики у нас в этом году интереснейшее нововве- ение: уроки фехтования на рапирах с каким-то толстенным, но очень овким и веселым дядей-итальянцем. В, связи с прохождением тех же мышц и с вопросом об эксплоатации руда, у нас расписан ряд экскурсий на фабрики, для ознакомления с усло- иями труда рабочих. Уже были на стеариновом заводе за Невской заста- ой. Я страшно рада — это ознакомление мне очень пригодится и по им «Частным» делам. 29 ноября. До сих пор еще тело ломит после вчерашней «битвы». Либералы наши, ободренные правительственным «доверием», стали езвиться, как малые дети: конференции, съезды, слеты, банкеты с ре- ами, резолюциями, петициями и адресами, квинтэссенция которых сво- ится к слову «конституция». Заразили они своей резвостью и наших еньшевиков, которые считают своей обязанностью на каждом банкете роизнести хоть одну и свою речь с целью «углубления» либерально- ппозиционного движения. Втянулись в движение и неопределенно- адикальные элементы из студенчества и профессуры. Даже наш Лесгафт очувствует таким методам «борьбы» и благословляет своих курсисток а «банкетные» выступления. Одни грешные большевики гнут свою осо- ую линию, ставят свою ставку исключительно на пролетариат с его испы-

Page 209

208 А. БЕРЕЗИНА танным методом стачек и уличных демонстраций, видя «углубление» этих методов лишь в серьезном вооруженном восстании. Больше двух недель тянулась подготовка к большой демонстрации в Центре города. В одних районах, говорят, рабочие рвались туда, в нашем, по правде сказать, не очень. Мне лично тов. Матвей говорил: «Комитетчикам хорошо звать на демонстрации рабочих, самих что-то на демонстрации не ‘видать». Меня покоробило от этих слов. За последнее время в настроениях рабочих, даже сознательных, чувствуется влияние антиинтеллигентской демагогической гапоновщины. Говорят, что наши меньшевики собирались сорвать демонстрацию, доказать этим несвоевременность столь «отсталых» методов борьбы. Но, фактически в демонстрации они участвовали. Правда, было очень мало рабочих. Но ведь полиция сделала все возможное, чтобы с застав никого не пропускать. Демонстрация, как всегда, происходила на Невском близ Казан- ского собора. Преобладала учащаяся молодежь. Демонстранты держались геройски часами, с мужеством отчаяния. Чорт знает что за обидное чув- ство быть безоружной жертвой мерзких царских слуг! Пожалуй, нево- оруженные демонстрации теперь уже отжили свое. Помимо обычной на демонстрациях полицейской и прочей швали на этот раз организованной силой выступали дворники. Мыс Хох- лушкой каждая попали в руки пары этаких дюжих молодцов, от которых разило винищем на 2 сажени. Почему они обратили именно на нас свое благосклонное внимание? Очевидно, их соблазнили Хохлушкина высокая фигура и мои рыжеватые локоны под круглой шапочкой. Выхватили нас из толпы и, угощая ударами своих кулачищ в слину, вели нас под ручку к подворотне углового дома на Михайловской улице. Мне почему-то было смешно от нелепости положения, и я засмеялась. Тогда уж они при- шли в ярость, стали меня колотить куда попало и толкать об стену под- воротни, у одного же я мельком видела в руках трофею — целый клок моих волос. Во дворе было устроено нечто вроде арестного дома, куда вталки- вали все новых и новых пленников. Мы с Хохлушкой, все в таком же ду- рацко-смешливом настроении и не чувствуя никакой боли, маленько потол- кались среди остальных арестованных, а потом решили — была не была, поехала — удрать. Шмыгнули в ближайщий черный ход. Поднялись во второй этаж. Смотрим, стоит и тревожно прислушивается к шуму во дворе интеллигентного вида дама. Увидав нас, ахнула: до того, значит, у нас был истерзанный вид! Пригласила нас в свою шикарную квартиру, обмыла, переодела, напоила чаем и выпустила нас — в изящных дамских костю- мах — из парадного крыльца, откуда мы окольными путями добрались до дому. Она высказывала свое возмущение всем случившимся. «Мы, жители Невского и прилегающих улиц, хотим подать жалобу на полицию, которая нас обрекает на то, чтобы ежегодно быть свидетелями возмути- тельных расправ с молодежью». Я, придя домой, бросилась на кровать и моментально заснула каким-то тяжелым свинцовым сном, так что даже не услышала, как ввели Зою, которая от пережитого нервного потрясения хлопнулась в обморок. Так мы с нею обе не попали вечером на тысячный митинг в Техно- ложке, где, между прочими, выступал Юрий 3. со здорово изуродованной на демонстрации физиономией. | Утром встала, смотрю — физиономия у меня вся раздутая, глаза заплывшие, плешина на голове болит, а уж руки, спина — сплошной синяк. Не могу сказать, чтобы так уже больно было, — это уже свойство

Page 210

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 209 моей кожи от малейшего ушиба синеть. Но весть о моих синяках распро- странилась на курсах, приходили надо мною ахать и охать, а уже вече- ром пришел посланный от адвоката Маргулиеса с наказом притти завтра к нему, где мои синяки засвидетельствует врач: адвокатура решила соб- рать все живые вещественные доказательства преступления петербург- ского градоначальства и полиции, на которых будет подано в суд всем «обществом». Что же, смеха ради надо будет пойти. Из наших курсисток много арестованных. Наш милый Петр Фран- цевич сейчас же начал о них хлопотать и добился того, что их будут кормить курсовым обедом, который он им ежедневно будет посылать. Он надеется, что их скоро выпустят. Ну, что за чудесный наш дедушка! 31 декабря. С отъездом Зои на каникулы я опять осталась без квартиры, к тому же родители моих учеников мне за каникулярное время не платят. Тут на мое счастье какие-то добродетельные кадетские дамы во главе с мадам Гессен сорганизовали на Рижском проспекте столовую для детей безработных и стали вербовать курсисток для их бесплат- ного обслуживания. Пошла и Я, —благо, здесь обеспечены обед и жилище. Нашей обязанностью в начале было’ лишь кормить детишек и при- учать их к некоторому порядку. Но так жаль эту иззябшую, плохо оде- тую мелюзгу, которая после обеда никак не хочет возвращаться в свои лачуги, домой. Наладили для них игры и занятия. А тут оказалось еще четверо вовсе бесприютных мальчишек-воришек, которых надо было устроить еще и на ночлег в том же доме. А тут затеяли елку с играми, пением, декламацией. Делали репетиции. Обходили всяких благодетель- ных буржуев, прося у них денег, ненужных детских книг и игрушек, которые потом ночами чинили и прихорашивали при помощи наших славных мальчищек-воришек. Славно поработали и славно попраздновали с детишками! В целях того же попрошайничества Маргарита затащила меня и к Горькому, с которым она хорошо знакома с Нижнего. Я маленько трусила, стеснялась вначале, но все как рукой сняло от простоты и сердеч- ности его обращения. У себя дома он вовсе не тот хмурый бука, которого я видела год тому назад на вечере в честь Короленко. Хороший славный товарищ, и все тут. Почему-то предлагал нашему благосклонному вни- манию и суждению картину, только что присланную ему в подарок из Америки. Все это хорошо. Но не хорошо (а скорее как раз очень хорошо — «чем хуже, тем лучше») то, что тучи кругом все сгущаются. Правительство, потеряв взаимное доверие с либералами, начинает свирепствовать. Те тоже все больше раздражаются и уже начинают называть вещи своими именами (напр., слово «конституция» на съезде инженеров). На фронте неудача за неудачей — пал Порт-Артур (настоящий, а не меньшевистская чайная за Невской заставой). Рабочее движение все растет. Что-то такое происходит на Путилов- ском заводе. В Баку была грандиозная забастовка с участием 30 000 рабо- чих. А наши все дерутся. Прав Ленин, что лучше размежеваться, чем так, «вместе» работать. У нас, говорят, образовалось Бюро комитетов большин- ства, которое теперь уже открыто будет противостоять полуменьшевист- скому Ц. К. Организуется даже свой собственный центральный орган, — «Искра» давно уже большевиков даже близко не подпускает. Эх, если бы Ленин был здесь! Он один был бы способен овладеть движением, стать вождем революции, он со своей твердостью, определенностью плюс, пови- 14 Краеная Новь № 12

Page 211

210 А. БЕРЕЗИНА

димому, огромным темпераментом. Не знаю только, каков он как оратор. А вождю непременно надо быть оратором. Девятый вал. 1905 год. 6 января. Ну, начинается! Забастовка на Путиловском рас- пространяется на другие заводы. Вчера забастовал наш Семянников- ский. Все время происходят бурные собрания рабочих, на которых боль- шевики, меньшевики и эсеры сражаются друг с другом или с гапоновцами. Последние хоть и спорят против наших политических требований, но сами незаметно для себя их постепенно усваивают. , ‚ Помещение нашей Смоленской школы от беспрерывных митингов превратилось чорт знает во Что: затоптанное, заплеванное, прокуренное до-нельзя; воздух до того бывает насыщен испарениями сотен людей, что легко в нем повиснет топор. Царит какая-то полумгла, в которой тревожно вспыхивают керосиновые лампы, готовые погаснуть. Сегодня там должна происходить какая-то вечеринка, на которую собирались тысячи людей. Сегодня же я впервые видела Гапона. | ‚Я стояла около дверей, отгороженная от него кучей потных тел. Я почти ничего не разобрала, о чем он говорил, но один его вид произво- дит огромное впечатление: страстный голос, страстные движения, страстно вспыхивающие глаза. Он ставил какие-то настойчивые вопросы толпе, которая на каждый хором отвечала: «Клянемся». Рабочие со всех районов во главе с Гапоном собираются в воскресенье к Зимнему дворцу, чтобы передать Царю свою петицию. Что за безумие! Кто же он такой в самом деле, этот Гапон: безумец, фанатик или провокатор, как многие предполагают? Нет, все, что угодно, только не это: он скорее имеет вид подвижника, мученика, еретика, что ли, которого не сегодня — завтра сожгут на костре. И не может же быть, чтобы массы, рабочие массы, в зна- чительной мере уже тронутые социалистической пропагандой, так без- надежно были лишены классового чутья. Не может быть! Он если когда и был правительственным агентом, то теперь накопленное годами и все растущее недовольство рабочих захватило его в свое бурное русло и не- удержимо влечет с собой, очищая его от самодержавно-полицейской грязи и превращая в революционера хотя бы поневоле. Этот несомненно исте- ричный человек в рясе уже не может противостоять движению. Он сли- вается с ним. «Ег 21аи6{ 2и $<ШеБеп, ип@ ег УИгЯ оезсВоБеп». Если он был подлецом, то надвигающаяся революция его переродила. Днем во время водосвятия, говорят, был произведен выстрел в цар- скую палатку с противоположного берега. Убит солдат охраны. Несчаст- ный ли случай или покушение? 11-го. Свершилось умопомрачительное предательство! Убиты и изувечены тысячи доверчивых людей, которые собирались к царю-ба- тюшке с крестом и молитвой. Это уже конец — дальше итти некуда... Настроение в гапоновских отделах неуклонно повышалось. Доста- точно было ничтожного повода — издевательства мастера над рабочими одного цеха Путиловского завода, как в течение нескольких дней дело дошло до общегородской стачки в 140 000 человек. И что замечательно: чем ближе к развязке, тем больше опять приобрели веса наши агитаторы и их политические требования. Все слои общества с трепетом следили за нарастанием волны. Что будет? Чувствовался грохот все приближающегося могучего потока,

Page 212

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 211] который никто не в силах ввести в какое-нибудь русло. Никто не верил в мирный исход предполагаемого крестового похода. Все предчувствовали надвигающуюся беду, и никто ее отвести не мог. Полиция подозрительно бездействовала. У Святополк-Мирского, говорят, накануне рокового воскресенья было особое военное совещание. В тот же вечер у Витте была депутация от литераторов и общественных деятелей — с ними Горький — с просьбой отвратить возможное несчастие. Но несчастие свершилось... Наши во всех районах усиленно предупре- ждали гапоновцев о вероятном кровавом исходе дела. Куда там! и слу- шать не хотели. У молодежи, все же более трезвой, тоже уже разгорелся азарт. И наши решили принять участие в шествии, каждый по своему району. Мне хотелось ориентироваться во всей ситуации в целом, а не видеть только спины своих предшественников в шествии. Я встала рано на мглистом рассвете чрезвычайно морозного утра и пошла бродить по городу. Несмотря на рань, с окраин к Центру тянутся довольно многочислен- ные пешеходы с хмурыми, озабоченными лицами. А все мосты загоро- жены войсками. Форменный военный лагерь: ружья, составленные пира- мидками, костры и прыгающие с ноги на ногу озябшие солдаты. Сколько же уже времени они стоят? Такие заставы у Троицкого моста, у Дворцо- вого и у Николаевского. На противоположном берегу Невы, на Васильев- ском острове, смотрю, то же. Шагаю к Нарвским воротам, откуда ждут основных рабочих колонн, — тоже форменный военный лагерь. Органи- зованного шествия еще нет, но с Измайловского, Забалканского, Заго- родного и с прилегающих переулков все гуще становится струя одиночек достаточно серого вида. Кто они? Неорганизованные рабочие? Ремеслен- ники? Любопытствующие? Сочувствующие? Не знаю. Идут хмуро и молча и все больше торопясь. Тянутся к центру. Я с ними. Но, измученная много- часовой ходьбой и тяжелым настроением, заворачиваю на Николаевскую к своим ребятам. Сколько времени я проходила? Три? пять? шесть часов? — Прихожу. Хмуро и почти молча завтракаем. Им, конечно, тоже все из- вестно. После завтрака Лев Измайлович с Соней уходят на какое-то свое эсеровское совещание — с конца года оба они стали активными эсерами. К Талочке приходит подруга-соседка. Мы с Глебом решаем вместе выйти на улицу. Глебу уже 16 лет, он не по летам развитой, серьезный и вдумчи- вый парень. Идем по Невскому. Толпы все прибывают со всех сторон, все такие же хмуро-сосредоточенные. Однако носится осторожный слушок, что у мо- стов... у Нарвских ворот... стреляли. Есть раненые, убитые. Не хочется верить, даром что все эти дни себя и других уверяли, что так и будет. Слишком это жутко. Народу все больше. С трудом продвигаемся вперед. И вдруг — что за никогда не слышанные звуки? Будто горох сыплется по каменному полу. Толпа на минуту насторожилась, даже приостанови- лась, жутко оглядываясь друг на друга и шепча: «Это на Дворцовой пло- щади... у Адмиралтейства.. стреляют в народ!». И вдруг какая-то дикая встречная волна нас оттесняет назад, со все большей силой, все быстрей и быстрей... Это бегут от дворца царя-батюшки его дети, до отказа накормленные им — свинцом. «Там... там... Царь стреляет в рабочих!» , Толпа нас тянет с собой. Тут не остановишься, не повернешь, зада- вят, подомнут под ноги... Но, унося с собой беглецов, толпа редеет, и мы снова получаем возможность двигаться вперед. И опять, слышим, сыплется этот зловещий 14°

Page 213

212 А. БЕРЕЗИНА горох, и новая толпа нам навстречу. И уже не бежит в дикой панике, а в каком-то страстном порыве тянется вперед. Куда? К оружию, това- рищи! Аих агте$, с{оуеп$! Но оружия нет, и люди, обрызганные с ног до головы кровью, своей и чужой, в бессильной злобе потрясают кулаками: — Своими руками задушил бы супостата! — На этом фонаре бы повесил мерзавца! А женщина: — Утюгом бы его убила! И все вместе: — Нет у нас больше царя-батюшки. Смеркалось, когда мы пришли домой. Глеб, истерически разры- давшись, бросился на кровать. Я, как будто налитая свинцом, опустилась рядом на диван и здесь без движения, без мысли, как будто скованная по рукам и по ногам, пролежала до поздней ночи. Это было нечто вроде летаргического сна. На утро Глеб мне говорит: «Я решил бросить школу и уйти в рево- люцию. Я много читал и думал, и меня, несмотря на ваш раскол, тянет к социал-демократии. Я вчера окончательно убедился, что в революции ведущая роль будет за пролетариатом. Он вчера получил хороший урок — теперь легко будет внедрить в него социал-демократическое сознание. Этим он победит — при твердой боевой организ ции. Я с вами, больше- виками. Меня зовут работать в Невский район. Только ты пока не говори об этом папе». Хороший мой мальчик! Раннее ты получил боевое крещение... И не мне тебя отговаривать от твоего решения из-за твоих 16 лет. В такое воемя люди быстро зреют. Весь вечер 9-го, говорят, и в городе и на окраинах происходили стычки рабочих и просто публики с полицией и с войсками. На Васильев- ском острове даже, говорят, были баррикады. Настроение пс сей день весьма тревожное. Гапон выпустил воззвание к войскам, в котором про- клинает стрелявших в народ и благословляет намеренных помогать на- роду. Сам он скрывается, больше не выступает. Забастовки все продол- жаются. Думаю, что всем этим не кончится, что будут еще серьезные столкновения при крайне озлобленном состоянии сторон. У нас на курсах организован пункт первой помощи,„и мы учимся делать перевязки и другие виды первой помощи. Говорят, много арестов. Арестован Горький. 19 февраля. Ну-с, обычных курсовых занятий у нас теперь нет, бастуем, как и все кругом. 'Зато во-всю занимаемся «частными» делами. Рабочие теперь гораздо лучше настроены к эсдекам — убедились, что они правы, только требуют единства действия и организации у обеих частей партии. Я рада, что Зою дали в помощь Борису (В. Носкову): это очень серьезный, вдумчивый и деликатный человек, с ним ей будет легко работать. Люди типа Жилы ругают его примиренцем. Ну, что ж, одно из двух: или окончательно сговориться и примириться, или уж окон- чательно разойтись в разные стороны, сходясь лишь для временных боевых соглашений. Нам иногда поздно вечером приходится ходить на последние линии Васильевского острова через лед совершенно пустынной в этом месте широчайшей реки — довольно жуткое путешествие. Я на этот р-з поселилась на Забалканском с Маргаритой, у нас квар- тира с проходным двором, очень удобная для всяких собраний, чем мы

Page 214

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 213 и пользуемся в достаточной степени. С Маргаритой так же приятно жить, как с Зоей, она такой же культурный человек, не то что Жила. Что же за это время случилось? Ну, бьют нас усердно на сушеи на воде. Вышло уж несколько номеров нашей большевистской газеты «Вперед», которая нам очень помогает в работе. Правительство, выбитое из колеи событиями, с одной стороны, как будто всерьез собирается выра- ботать какой-то проект народного представительства, хотя бы с только совещательными функциями, с другой стороны, пускается на новые мерз- кие провокации: ужасная армяно-татарская резня 6—9-го этого месяца определенно допущена, санкционирована, если не подготовлена им самим. Это тоже своего рода углубление, только реакции. Мало уже стало еврейских погромов, теперь уже начинается натравливание друг на друга других национальностей. Может, это новейшее преступление — ответ на убийство в Москве великого князя Сергея Александровича? «Ах, вы так? Так вот вам за это!» Кстати и этот Каляев, как и Карпович, Балмашев, Сазонов, Савин- ков, оказался бывшим соЦциал-демократом. Все они, не удовлетворенные деятельностью эсдеков, ушли к эсерам, в их террористическую дея- тельность. Мало, должно быть, красочности в нашей работе для этих, видно, глубоко эмоциональных натур. Каляев, напр., был не только очень хорошим, мягким человеком, но еще и поэтом. Но неужели его не при- влекла мощь нашего массового движения? Или для него было уже поздно? Он обрек себя на гибель еще раньше, чем рабочая масса выступила на авансцену истории? 22 апреля. Пришлось переселиться на новую квартиру потому, что наша недисциплинированная публика провалила нам ту идеальную на Забалканском. Не могут ведь не галдеть! Происходило у нас большое и достаточно серьезное собрание под видом именин. Для отвода глаз купили конфект, орехов и цветов, пили чай. Ребята всерьез увлекались всем этим и дурили как маленькие. Даже петь хором вздумали. Вдруг является дворник: «Расходись, покуда живы- здоровы!» Я с удивленным видом: «Как расходись? мы празднуем день рождения барышни Маргариты — 25 лет ведь ей стукнуло! Не хотите ли тоже угощаться?». А он: «Знаем мы эти ваши именины, — проваливай без разговоров!№. Ну, после такого предупреждения живо наши гости исчезли один за другим. А во дворе появились какие-то подозрительные личности, которые все смотрели в сторону наших окон. Ну, мы сочли за лучшее разъехаться в разные стороны: Маргарита к себе на родину, а я в другой район. Не так давно со мной случилась еще такая вещь. Надо было мне итти по делу на. Верейскую, к какой-то Алевтине Ивановне. Очень приятно, думаю, познакомиться со своей тезкой. Прихожу. Спрашиваю Алевтину Ивановну. «Это Березину-то? — спрашивает хозяйка. — Ее сейчас дома нет. Приходите попозже». Вот так фунт! Каким образом возможно такое полное совпадение имени, отчества и фамилии? И вдруг меня как будто извнутри осветило: вскоре по поступлении на курсы меня попросили «потерять» паспорт для уезжающего на юг весьма ценного работника, которому необходим очень чистый и благонадежный паспорт. — Что ж, нужно, так нужно, потеряем. «Потеряла» и получила дубликат. — Но неужели нельзя предупредить таких случаев, чтобы уже 11/. года спустя в одном и том же районе жило 2 человека по одному и тому же паспорту?

Page 215

214 А. БЕРЕЗИНА ’ Когда через пару дней я опять зашла к своей тезке, чтобы ее пре- дупредить, она уже оказалась выехавшей неизвестно куда. Так я и не поз- накомилась со своим двойником. Но этот случай тоже заставил меня менять район. Ну-с, какие же у нас новости крупного масштаба? Во-первых, ура! — состоялся-таки наш съезд, несмотря на все противодействие Совета партии, редакции «Искры» и прочей заграничной братии. Меньшевики- практики в общем осознали необходимость съезда. Но за границей, гово- рят, их склонили к бойкоту съезда. Они устроили свою особую меньше- вистскую конференцию. Ну и бог с ними. Все же теперь пойдет уж музыка не та. С нетерпением ждем резолюций. 27 июня. Депезе. Вот уже два месяца я”сижу в’этом бого- спасаемом учреждении, именуемом Домом предварительного заключения, которое нам служит приютом, институтом благородных девиц, универси- тетом, санаторией и еще не знаю чем. На новои квартире я успела прожить всего несколько дней. Шпик ли какой виноват или это еще нащи «именины» с Забалканского, но факт, что я крепко сижу в общей камере Депезе, в то время как на обыске у меня взята только довольно невинная первомайская брошюрка, черный твердый гуттаперчевый мяч и мой костяной препарат детской ручки, удивительно изящная вещь, которая мне служила закладкой в толстом томе анатомии. Что они думают, что я детоубийца, что ли? А мой мяч, необходимое посо- бие для наших обязательных гимнастических упражнений на курсах, разве что приняли за бомбу! Ну, прошла через все тюремные процедуры — снимание, допрос и прочее. з В общем живется не дурно, принимая во внимание мое намерение тешиться чем угодно, только не плакать. Ну и тешимся. Во-первых, я очень много читаю, серьезно занимаюсь. Библиотека здесь, в частности по общественным вопросам, богатейшая. А у меня с детства, проведенного в тесной квартире при большой семье, осталась завидная для других способность серьезно заниматься при любых условиях, отвлекаясь от всего окружающего. Публика сперва довольно анархически проводила свое время — теперь завела довольно строгую конституцию. Ну, а потом для отдыха всячески дурим, разминаем свои члены, прыгая через скамейки, приплясывая и пр. Я даже выписала свой гимнастический костюм. Сами на спиртовках готовим себе обед, так как казенный обед в горло не лезет. Живем дружно, несмотря на различие вкусов и взглядов. Шьем, вышиваем. А вечерами начинается самое чудесное — сольное и хоровое пение у открытых окон всех без исключения камер! Резонанс здесь вели- колепный, и спелась публика отлично. Свой «кандальный» репертуар у уголовных. У нас, конечно, все больше политические песни, но и на- родные песни, романсы и арии в почете. ‚Лучшие наши солистки сидят в угловой камере в лазарете. У Полины Чайченко, ростовской работницы (бежавшей после зна- менитой стачки 1902 г.), роскошное, сильное и чистое героическое сопрано. Она служит запевалом в нашем хоре. Ей великолепно вто- рит таинственный товарищ «Зверь», у которой приятное гибкое меццо- сопрано. Почему такая странная кличка? Ее объясняют тем, что «Зверь» человек беспощадный до жестокости в партийных и личных отношениях, поскольку вопрос касается принципов. Странно — такая миловидная блондинка! Хотя как будто у нее есть какая-то линия жестокости около

Page 216

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 215 рта. Это крупная фигура нашего большевистского лагеря. Мне ее до сих пор лично еще не довелось видеть. Зверь и Полина, как работавшие долго в заграничной организации (Полина наборщицей старой «Искры» в Женеве), хорошо знают револю- ционные песни и на французском языке, и нас им обучают. Особо как-то подъемно действует «Карманьола». Вот где изливается непосредствен- ное, революционное чувство масс. Тут и острый задор, и боевая готовность, и единство мысли, чувства и действия. Взе это только тюремная ерунда — потеха. А вот на воле происходят серьезнейшие события. Съезд наш вынес свои резолюции о подготовке вооруженного восстания, о временном революционном правительстве и о диктатуре пролетариата и крестьянства. Похоже на то, что все это уже в скором времени осуществится. Как будто все усиливаются крестьянские волнения. Забастовочное движение продолжается. Наконец, произошло восстание черноморского броненосца «Князь Потемкин». Все многочис- ленные возникшие с весны профессиональные союзы объединились в один общий Союз Союзов. Эх, обидно в такое время сидеть! И за что они меня держат? Видно, только из мести за -то, Что я, согласно решению партии, не желаю им давать никаких показаний. К другим хоть ходят на свицания, а у меня летом хоть шаром по- кати, никого в городе нет. Зато пишут усердно, хотя, конечно, ничего инте- ресного. Ну, все равно мы получаем известия с воли, через вновь поступаю- щих, через визитеров и через передачи и свободно делимся ими со всеми. 15 сентября. Освободили меня и многих других в конце июля — видно, Чтобы освободить место другим. Говорят, все время идут аресты. Вздь одно образование Всероссийского Крестьянского Союза не шуточное дело — такая махина, такая силища, как наше 120-миллион- ное крестьянство, когда начнет организованно и единообразно действо- вать... тогда уже самодержавию не сдобровать. Значит, нужны преду- предительные меры. Выслали меня на родину. Погостила я дома всего недельку, причем ко мне приезжала Зоя, семья которой переселилась в Москву. Неделю назад я пренахально вернулась в Питер, куда мне въезд был запрещен. Пока не трогают. Надеюсь, что забыли про столь малую птицу при существующем изобилии больших событий. Вышло, наконец, положение о Булыгинской законосовещательной думе, которую наши считают нужным бойкотировать. Кругом да около нее, вероятно, немало будет битв. Несчастная, столь неудачная война, наконец, закончена — заклю- чен довольно позорный договор. Высшие учебные заведения получили долгожданную автономию, в которую входит и запрещение полиции проникать внутрь их зданий. Ну, по такому случаю все они превращаются в места беспрестанных митингов. Наши, в частности, курсы стали открыты для всех желающих, в особенности для рабочих. Пошли лекции почти исключительно на обще- ственные темы. Это очень приятно, что теперь у нас будет смешанная публика, а то, мне кажется, Что-то есть ненормальное в такой однополой школе для взрослых. 25 октября. Ну и времячко! События гонят друг друга в каком- то диком вихре... Голова кружится — ничего не соображаешь... С чего начать? Уж хронологического порядка тут никак не при- держищься.

Page 217

216 А, БЕРЕЗИНА Центральное звено в Цепи событий это, конечно, царский мани- фест 17-го. Выходит, что столь долго и настойчиво требуемая либералами конетитуция стала фактом. Населению «Дарованы незыблемые основы гра- жданской свободы», к участию в выборах в Думу отныне привлекаются «И те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав». И, наконец, «никакой закон не может восприять силу без одобрения Государственной думы». Все это очень хорошо да мило. Но нас сразу в этом документе сму- тили два факта: во-первых, что в нем отсутствовало малейшее упомина- ние об амнистии для политических заключенных, во-вторых, к этому документу приложил свою руку Трепов, — тот самый Трепов, который еще за 3 дня до манифеста в приложении к «Ведомостям Спб. градоначаль- ства» приказал в случае возможных и вероятных беспорядков — «холо- стых зарядов не давать и патронов не жалеть». Да и в самом манифесте говорится о «мерах к устранению прямых проявлений беспорядка, бес- чинств и насилий». Итак, если это конституция, то весьма условная. Но публика-то, публика с ума сходила с радости! Целый день 18-го на улице толкались радостные толпы, пестрая смесь всех слоев населения — от рабочих и городской бедноты до гимназистиков, седобородых профес- соров и даже — офицеров. Красные флаги, красные цветы в петлицах, восторженное пение марсельезы и прочих революционных гимнов... Многие богатые дома вывесили с балконов роскошные ковры, осыпали толпу цветами. Одним словом — телячьи восторги. Нашему брату-скептику хотя с самого начала не верилось в кон- кретность и незыблемость «дарованных», а скорее вырванных когтями свобод, все же тоже было чрезвычайно приятно слиться с праздничной толпой, вместе с нею обманывая себя мечтами о том, что «гнет роковой свергнут навсегда». Ну и мы, лесгафтички, «курсантки русской револю- ции», весь день увеличивали собой толпу, переходя от одной демонстра- ции к другой. Ведь в этой первой победе революции есть и доля заслуг нас, скромных рядовых революции! Было решено итти к тюрьмам с требованием амнистии, но либе- ральные деятели Союза Союзов сообщили, что уже на-днях выйдет указ 0б амнистии. 22-го действительно была опубликована, хотя довольно куцая, амнистия, были выпущены из тюрем политические. Теперь мы с не- терпением ждем возвращения наших дорогих ссыльных, каторжников и эмигрантов. Увидим, наверное, и Ленина, Ленина! Во главе нашего революционного правительства — Совета рабочих депутатов, стихийно образовавшегося из стачечных комитетов и в данное время (надолго ли?) являющегося организатором жизни и борьбы огром- ной страны — во главе этого революционного правительства волей судеб оказался совсем небольшой на мой взгляд человек. Это молодой адвокат Хрусталев-Носарь, работавший раньше в какой-то заводской конфликт- ной комиссии, где он пользовался хорошим отношением рабочих за свое внимательно-чуткое отношение к их нуждам. Играл он заметную роль на недавно происходившей [ всероссийской конференции профессиональ- ных союзов: Перед самым 17 октября я по какому-то делу должна была зайти к этому самому Носарю. Он нето уже был избран председателем Совета, не то уже намечен. Вхожу в какой-то мрачный дом где-то в «Ротах», взле- таю на самый верх. В мансарде, довольно убогого вида и почти пустой, вижу бледного, худого, с мелкими чертами лица неказистого вида чело- века, в довершение всего еще с обвязанной от зубной боли щекой. Вид

Page 218

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 217 страдальческий, — от зубной боли ли или от сознания огромной неждан- но-негаданно свалившейся на человека ответственности? Говорят, он энергичный, дельный и толковы! предсе атель, блестящи! оратор, пользующийся большим влиянием на рабочих. Что он вполне на своем месте как беспартийный человек с социал-демократическим, хотя мень- шевистским уклоном. Но по его внешнему виду этого не скажешь. Он производит впечатление именно незначительного человека. Не одна же зубная боль в этом виновата? Наши либералы-освобожденцы оформили свое существование как «конституционно-демократическая партия», для краткости К.-Д., а попросту — кадеты. Да еще ко всем прочим прелестям вроде сво- боды собраний и союзов у нас фактически завоевана и свобода печати, о которой правительство позабыло сказать в манифесте. Совет печатает свои «Известия», где считает нужным, нелегальные наши газетки постепенно заменяются большими легальными, всякие листки и воззвания открыто раздаются или продаются на улицах. 4 декабря. Ну, дело дрянь. Вчера арестован Совет 11 согроге. Еще 26-го арестован Хрусталев. А еще раньше арестованы бюро кре- стьянского съезда и почтово-телеграфного союза. В Саратовскую, Тамбов- скую и Черниговскую губернии посланы усмирительные экспедиции. Запрещены стачки в «общественно необходимых» предприятиях. Одним словом идет наступление контрреволюции по всей линии в ответ на фор- сированное наступление революции. Перелом, по-моему, начался 26-го с неудачного Кронштадтского восстания. Одновременно с его усмирением 28-го было введено военное положение в Польше. Значит и там что-то такое происходило. В ответ на эти события Совет объявляет новую политическую стачку с требо- ванием снять везде военное положение, отменить полевые суды и смерт- ную казнь, которая определенно грозила кронштадтцам. Стачка прошла чрезвычайно организованно и дружно, и правительство уступило требо- ваниям Совета. Но эта стачка определенно не была по душе нашей либеральной буржуазии. Она находит, что довольно играть в революцию. Ведь факт, что от Дальнейшего ее развертывания начинают страдать ее, буржуазии, карманы. Главное, этот декрет Совета о 8-часовом рабочем дне, который еще с 26-го явочным порядком стал вводиться на некоторых заводах! В ответ и казенные, и частные заводы объявили локаут, десятки тысяч рабочих остались на улице. Провинция на этот раз не поддержала Питер. Совету по вопросу о 8-часовом рабочем дне пришлось устулить — второе после Кронштадта поражение доселе победной революции... Ну, а там пошло и пошло. Если буржуазия прежде всего страшится расширения революции в экономической области, то прави- тельство больше всего боится брожения в войсках. После Кронш- тадта — Владивосток, затем восстание в Севастополе, волнения в Киеве. Это, конечно, не шутка. Если правительство не хочет кончать самоубий- ством, оно вынуждено убить революцию. А мы, если хотим ее сохранить, укрепить и развернуть широко, должны ее вооружить во что бы то ни стало. Расширять, углублять работу в войсках, форсировать воору- жение народа — вот первая задача момента. Последним завещанием нашего первого кратковременного револю- ционного правительства было: всеобщая финансовая забастовка (непла- теж налогов и изъятие вкладов из сберегательных касс) и — подготовка к вооруженному восстанию.

Page 219

ООО ааа 218 А. БЕРЕЗИНА Странно все-таки, что при свирепствующей реакции пока никто из наших не арестован! Ведь ни для кого не тайна, что социал-демократи- ческие, а в частности большевистские, лозунги чем дальше, тем больше овладевали Советом. Думаю, что это оттого, что наши крупные деятели официально сохранили свое инкогнито, хотя ведь выступали они все вре- мя довольно-таки открыто на митингах в высших учебных заведениях, в Соляном городке, в Вольном экономическом обществе, в доме Пани- ной ит. д. Слышала, видела я за это время Богданова, Рожкова, Лядова, Кнунянца, Румянцева, братьев Войтинских, Гольденберга, Линдова, Красикова и Алексинского. Последние два — самые остроязычные — это гроза наших меньшевиков. Растет несомненно большая сила в лице юного студентика Абрашки (Крыленко), если только его раньше времени не испортят. Ну и темпера- мент, ну и энергия у парнишки! Нет митинга, где бы он не выступал, беспрестанно перебрасывая свою фуражку из руки в руку, — характер- ное для него движение. Из шлиссельбуржцев в первые же недели свобод видела и слышала на курсах Лесгафта Новорусского, Морозова и Лукашевича, к которым некоторые из наших курсисток были прикреплены в качестве квартир- мейстеров и проводников. Удивительно, какую свежесть мысли и восприятий сохранили эти люди, десятилетиями заживо похороненные! А может, так же, как у нас теперь неделя идет за год, у них год шел за месяц, и они потому сохранили юность души. А еще видела, слышала я — Ленина... Было это, должно быть, вскоре после его приезда, в Технологическом институте. Народу собралось уйма. Вдруг напирает особенно густая толпа. Слышится почтительный шопот: Ленин! — Оглядываюсь, как наэлектри- зованная. Смотрю, в гуще толпы идет, опустив голову, с озабоченным видом небольшой человек в потертом головном уборе. Бледный, худосоч- ный на вид. Поднимает голову. Смотрит задумчиво. Прекрасные, неожиданно темные, глубоко сидящие глаза, взгляд которых как будто ушел глубоко внутрь самого себя. О чем он думает? Отчего у него такой озабоченный вид? Может, он пришел только для того, чтобы ориентироваться в обста- новке, в настроениях? В его расчеты не входило, чтобы его узнали? Или он весь полон огромного чувства ответственности за то, что делается, он, революционер-вождь? Его заставляют говорить. Начал он вяло, как будто неуверенно, будто нащупывая почву. Потом его стали прерывать вопросами и восклицаниями: — Товарищ Ленин, вы просто виляете, не даете прямых ответов на вопросы определенной линии поведения. Тут он вдруг как будто напружинился, как будто вырос на глазах. В его каком-то особенном, картавом голосе послышались металличе- ские нотки. А задумчивые до сих пор глаза заискрились то в добродуш- ном смехе, то в боевом задоре: — Виляем? — Да, и впредь будем так вилять. Так вилять, значит маневрировать. Когда того потребуют интересы пролетариата и револю- ции, вильнем сюда; изменится конъюнктура, и мы в интересах рево- люции же вильнем туда. Эго называется диалектика, тактика, стратегия. Так-то, товарищи-марксисты! У Саши и Зои я часто теперь встречаю симпатичного старика Миха Цхакая, с которым они были знакомы еще раньше.

Page 220

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 219 Это удивительно трогательно, когда он со своим мягким грузинским акцентом говорит о «неумолимости» большевиков. Эго у него выходит так: «Ми нэ умалими». Я грешным делом думаю, что он очень мягкий и добрый человек при всей своей теоретической неумолимости. 31-го. Депезе. Итак, снова в сей «тихой обители». Как же я {на этот раз сюда попала? А вот как. ” е помню 21 или 22 числа —у нас на 1-й линии Васильевского острова должна была произойти какая-то, кажется, общегородская кон- ференция. Пришла с опозданием — задержалась по другим делам. При- хожу. Смотрю — из дворницкой под лестницей выглядывают какие-то скверные личности и следят за мною, куда я поднимаюсь по лестнице. Что делать? Уйти? Но ведь надо же предупредить товарищей о таком казусе! Поднимаюсь. Звоню. Оказывается, не та квартира — адрес пере- путан. Слышу на той же площадке в квартире напротив бесцеремонный галдеж. Ну, думаю, наши! Звоню. Вхожу. Полная комната людей. Обра- щаюсь к одному, к другому с предупреждением. Не слушают, отмахи- ваются, занятые каким-то грандиозным спором. Наконец, добираюсь до стола, где сидит единственно мне здесь хоть немного знакомый товарищ Максимов, «петушок с тонким голосом», как его называет Зоя. Встрево- жила его. Он водворяет тишину. Но поздно. Со стороны кухни уже слы- шится топот массы ног. Впирает целая толпа городовых, околоточных, приставов и понятых. Часть устанавливается шеренгой в коридоре, часть в комнате приступает к личному обыску. ‚4 ‚Я скромно стою у окна, ожидая свою очередь. Вдруг как вспомню, что у меня в кармане пальто, висящего в передней, вместе с носовым платком осталась крошечная записная книжка, а в ней, хоть зашифрован- ные, несколько адресов, — меня аж в жар бросило! Но я напустила на себя внешнее спокойствие, вышла в коридор, вынула из кармана платок, захватив вместе с ним и книжечку, стала опять у своего окна и, будто от волнения, стала усиленно кашлять и смор- каться в платок, одновременно изжовывая и глотая листочки: с адресами. Слава богу, удалось. Кончился обыск. Нас увозят. Здесь я попала в свою прежнюю общую камеру. Застала наряду со старыми революционерками, строгими конспи- раторами, много совершенно сырого рабочего молодняка. Отлив. 1906 год. 26 апреля. Ну, были у меня за это время и допросы, и отказы в даче показаний и пр. Обвиняют меня не больше, не меньше, как в под- готовке московского вооруженного восстания. На основании чего? Предъ- являют мне: 1) карточку Максимова, человека, которого я почти не знаю; 2) квитанционную книжку РСДРП; 3) написанное моей рукой печатными буквами гектографированное извлечение из какой-то ленинской статьи о вооруженном восстании. Откуда они это выкопали? Этому документу, видимо, придают наибольшее значение. Ну, посмотрим. Посидим. Со мной тут сидит одна старая «тюремная крыса», успевшая даже облысеть от многократных и. многолетних тюремных отсидок. Она гово- рит, что никогда раньше не было так тяжело сидеть, как теперь. Раньше, бывало, знаешь, что засядешь года на два, ну, и настроишься соответ- ственно, смотришь на это дело, как на отдых после напряженной парт-

Page 221

220 А. БЕРЕЗИНА работы, как на время серьезной учебы. А теперь, когда не знаешь, то ли тебя завтра выпустят, то ли сошлют на каторгу или повесят, то ли после- завтра сам народ тебя освободит — теперь уже 2—3 месяца сидки дей- ствуют на нервы. Кстати, эта «тюремная крыса» безымянная. Это, видно, дав- нишняя социал-демократка, теперь меньшевичка. Она держится очень конспиративно, против меньшевистского обыкновения. Чрезвычайно нервирует наша чрезмерная тюремная свобода. Мы устаем от собственного пения, болтовни, беготни. Большинство при пер- вой возможности спасается в одиночные камеры. А я боюсь одиночества, хотя и мне вечная смена лиц в камере действует на нервы. Решила отпустить волосы — для более солидного вида в будущем. А пока заплела их в две маленьких косички с красными бантиками. Щеголяю в гимнастическом костюме. Делаю самую головоломную гимна- стику на потеху публике. Во время прогулок на дворике мне товарки из одиночек 1-го и 2-го этажа спускают простыни, привязанные к решетке, и я по ним карабкаюсь к ним под окна — в гости. Еще зимой, когда к нам поступила Вера Михайловна Бонч-Бруе- вич, и она меня из своего окна на третьем этаже увидела резвящейся на дво- ре, она высказывала свое возмущение соседке, что при «конституции» в тюрьме стали держать 15-летних девочек. А девочке-то в самом деле уже исполнилось 26 лет. Шутка ли? И ведь у меня только наружность моложавая, а душой-то я старая-старая, как слишком много и интенсивно переживавшая. Эту самую Веру Михайловну мы, можно сказать, освободили своими силами — путем «голодовки». Но вышла эта голодовка довольно-таки неприличная, недружная и всего только двухдневная. Дело в том, что Вгру Михайловну арестовали, оторвав ее от больного скарлатиной ребенка, 2-летней девочки. Вера Михайловна, естественно, очень тяжело переносила отсутствие всяких сведений о тяжело больном ребенке, и сама вздумала объявить голодовку. Ну, тут мы ей пришли на помощь общей голодовкой, покричав и поспорив весьма громко кругом да около этого дела. 27 июня. Вот уже больше полугода я здесь провожу свои дни. Их можно свободно вычеркнуть из своей жизни, если только ‘не считать бесконечного чтения и самообразования, которое, конечно, пригодится в будущем. Настроение у меня чертовское. Главное, что из сознательных боль- шевичек я осталась одна. Меньшевички наши совсем обнаглели, все более густые помои выливают на головы грешных «бланкистов». Они говорят, что мы на съезде разбиты по всем статьям, и что рабочие требуют и добьются того, чтобы мы на 100°/, подчинились решениям съезда. Прошла муници- пализация земли, прошло участие в дополнительных выборах и даже орга- низация в Думе своей социал-демократической фракции. Как это так вышло? Не верится мне в прочный мир в партии на основе меньшевистских решений съезда. Да и нужен ли столь худой мир? Нельзя насильственно спаять столь разнородные элементы, примирить непримиримое. 30-го. Выпустили Женю Баранову, Басю Роземблюм, А. И. Педа- шенко. На-днях выпустят почти всех эсерок. Состоялся суд над Марусей Б.., 16-летней гимназисткой-эсеркой, у которой в комнате были найдены бомбы. Говорят, что она осуждена на 20 лет каторги! Присутствовавшая на суде мать, услышав этот приговор, умерла от разрыва сердца. Бедная

Page 222

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ , 221 малая Марусенька. Еще так недавно она венчалась в тюрьме с каким-то своим, кажется, столь же юным соучастником. И они в ее общей камере весело справляли свою свадьбу... | Как мне жаль эту зеленую, не успевшую пожить молодежь! А вместе с тем, я уверена, что они, так же как и я, не согласились бы свою яркую жизнь революционеров менять на мещанское благополучие недавнего прошлого и другой среды. Наша свобода и наша нервозность все растут. Отвоевали себе по- мощью большого шума-обструкции общие прогулки и открытые двери общих камер и одиночек. А теперь сами не рады беспрерывному шлянью из камеры в камеру. Я тоже уже просила меня перевести в одиночку. 5 июля. Только на-днях я так глупо ныла, а сегодня мне была неожиданная радость: в первый раз и у меня было свиданье! И знаете с кем? С Анной Павловной. Она, оказывается, была в полной уверенности, что ко мне ходит кто-нибудь из родных и даже не надеялась, что ей дадут свиданье. Очень, говорит, соскучилась обо мне. Рассказывала мне о моих ребятых. Из ее «эзоповского» языка я поняла, что Глеб продолжает с увле- чением работать с большевиками все в том же районе. Лев Измайлович не терпит, чтобы при нем говорили обо мне: он считает, что это я со- вратила его единственного сына с единоспасающей эсеровской стези. Соня, насколько я поняла, после какого-то провала в своей организации, укатила за границу, где с осени собирается учиться. Талочка чувствует себя одинокой и заброшенной и очень привязалась к Анне Павловне, . мечтая сделаться такой же, как она, учительницей. 28-го. Ура!’Завтра уже конец моему «предварительному» житью- бытью. Но сколько времени меня еще морили, несмотря на то, что у нас опять полным-полно... Что же их все же заставило меня освободить? Не Волкова ли? Это с недельку тому назад совершенно неожиданно является старая известная докторша Волкова, убежденная монархистка, но очень хороший и отзывчивый, притом необычайно энергичный человек, руководительница курсов гигиены, на которых я училась в 1902/03 году. Поднимает целый скандал, — как это столько времени держат, да еще жарким летом, в душном помещении человека с таким безнадежно-боль- ным сердцем! Напугала начальника, что от малейшего повода со мной может случиться беда, а там уж неприятностей не оберешься. Нашумела, наскандалила и ушла. Не знаю, по своей ли инициативе она пришла, или Анна Павловна ее натравила. Со мной она была очень нежна. Даже не похоже на эту суровую даму. Итак, вперед в новые битвы... 8 октября. Гм, не очень-то давали сразу броситься в 60й... Так же, как в прошлом году, выслали — до суда. И я так же, как в прош- лом году, маленько повертелась вне Питера и вернулась на авось. И так же пока сошло. Не знаю, насколько серьезны в прошлом году были виды на суд, но нагрянувшие октябрьские дни свели все это на -нет. Авось, и в этом году повезет, хотя адвокат Владимир Беренштам, с которым я посоветовалась на счет своего дела, только покачал головой. «Уж очень неопределенное дело, — говорит, — оно может кончиться ничем, д может и каторгой. Все будет зависеть от того, каким ветром к тому времени повеет в верхах. Ни на что определенное сейчас рассчитывать нельзя». Это очень милый человек, этот Владимир Беренштам, несмотря на свой буржуазный вид (большую полноту) и столь же буржуазную квар-

Page 223

+ 222 А. БЕРЕЗИНА тиру. Он социал-демократ, идейный человек. Всю политическую голытьбу консультирует бесплатно. Ко всему еще угостил чаем с разными вкусными вещами и всякими художественными сокровищами — картинами, ста- туями, альбомами и прочее. Ну-с, погостила я дома пару дней, чтобы удостоверить мать, что я жива и здорова, а потом на 2 недели поехала в Тульскую губернию, к родственникам, где я гостила в 1902 году. Только на воле я почувство- вала, до чего все-таки мне нужны были воздух и солнце после нашей тюремной «воли». Обстановка в имении приблизительно та же, что и в 1902 году, только крестьяне смотрят хмуро, шапок уже не ломают перед господами, а начальство уже боится пустить в ход кнут. Я там застала интересное новшество — строящуюся шахту. Работу ведет молодой штейгер, лет 28, Сергей Б., крепкий, стройный, энергич- ный парень, с прекрасными синими глазами. Мы с ним как-то сразу подружились, почувствовав друг в друге своего человека среди чуждых ло духу окружающих. Он сибиряк, работал еще недавно в рудниках вер- ховья Енисея. Удивительно красочно и воодушевленно рассказывает о красоте природы, о тамошней работе, о вольных и вместе с тем строгих порядках, о серьезных,- деловых и вместе с тем дружеских отношениях товарищей по работе друг к другу, к рабочим, о грандиозном, торже- ственно-свободном праздновании Первого Мая, о местных народных раз- влечениях, о характере и нравах туземцев, переселенцев и каторжан, о былых временах, о студенческих годах и о политической борьбе, о костре для мучеников свободы в Томске 20 октября 1905 года. Это какой-то поэт-производственник: «Если бы вы знали, что за гордость и радость сделать могучую природу слугой маленького человека». Мне было удивительно легко и радостно с ним. Мы друг друга по- нимали с полслова. Мы вместе обедали у моих родственников, вечерами гуляли, по утрам иногда вместе спускались в шахту. Видела его забот- ливость к рабочим, его хорошее товарищеское отнощение к ним. Он меня звал в Сибирь учиться и работать. . Но дорогим родственникам чем-то не понравилась наша дружба. Не то они боялись за мою «нравственность», не то за целость княжеского имения. Я их высказывания в начале приняла за неловкие бестактные шуточки: «Странное совпадение — двое красных за раз! Не члены ли вы одной и той же организации, делегированные сюда для пропаганды?.. Что же вы собираетесь делать в шахте — не бомбы ли начинять?». Потом уже, смотрю, за нами определенно шпионит 16-летний племян- ник хозяев. Фу, ты чорт! Как мне ни было приятно общение с Сергеем, я не выдержала и уехала раньше намеченного времени. Мы очень тепло прощались с Сергеем и решили обязательно зимой где-нибудь встретиться. А пока завели переписку. На обратном пути заехала в Москву за Зоей, которую тяготит жизнь в семье, чрезмерные заботы матери и которая опять хочет работать в Питере. Поселились мы с нею вместе на этот раз на Петербургской стороне, на уютной, полудеревенской Подрезовой улице. Работаем в очень приятном культурном коллективе. Начальством нашим является «Дяденька» с «Те- тенькой». Первая (Лидия Михайловна Книпович) меня сразу привлекла к себе каким-то большим внутренним сходством с моей дорогой ушедшей Ульяной Сергеевной. У нее то же внимательно-изучающее отношение к людям. Ее мишурой не обманешь. Жаль, что мне пока мало приходится с нею иметь дело.

Page 224

Я ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 223 А «Тетенька» (Прасковья Францевна Куделли) мне поразительно напоминает француженку нашей гимназии М-ль Вау! и внешним сход- ством, и своей манерой говорить, и всем высоко-культурным. и строгим обликом своим. Очень хорощие товарищи и супруги Беляковы, серьезно-вдумчивая медичка Лосева и веселая энергичная Наталка-Полтавка (Раскина). Ну, и само собой Зоя моя. Как всегда, 85°/) положительных переживаний дают рабочие. Нра- вится мне и моя достаточно самостоятельная деятельность организатора подрайона. Одним словом, хорошо жить на белом свете. На разгон Думы все откликнулись по-разному. Мирнообновленцы призвали своих избирателей к спокойствию и благоразумию, грозя кру- тыми мерами правительства. Кадеты, собравшись в Выборге, сделали оче- редной красивый жест: призвали народ не давать преступному прави- тельству ни одной копейки и ни одного солдата. Социал-демократическая фракция и трудовая группа совместно выпустили воззвание «К армии и флоту» и «Ко всему крестьянству» с призывом к защите своих пред- ставителей. Меньшевики сверх того опять затеяли было всеобщую заба- стовку-демонстрацию, да не выгорело дело. Теперь они носятся с идеей особого беспартийного рабочего съезда. Ну, а там опять пошли восстания моряков в Свеаборге, в Крон- штадте, Ревеле, пошли покушения и убийства слева и справа, участились и увеличились в масштабе партизанские выступления и экспроприации, в особенности в Прибалтике. Что-то будет? 19 сентября начался суд над'Советом рабочих депутатов. Конечно,- для всех них пахнет каторгой, если не чем-нибудь побольше. 31 декабря. „Происходила конференция наших военных и бое- вых организаций. У нас выработался довольно остроумный план снабже- ния войск, при посредстве новобранцев из рабочих, умело подобранными легальными библиотечками из популярных агитационных брошюрок и рассказов, изданий 1905 —1906 годов. Поэтому делу я ходила в наш партий- ный книжный склад на Караванную, где впервые видела жену Ленина, Надежду Константиновну Крупскую. Имевшие с нею дело товарищи гово- рят, что это необыкновенно добрый, хороший и внимательный человек, при всей большевистской твердости. Но ее сухая и серая внешность при первом знакомстве не подкупает. «Суфражистка какая-то», пронеслось у меня в мозгу. Но ведь наружность обманчива. 1907 год. 20 февраля. Сегодня впервые собралась новая Дума, из-за ко- торой мы столько старались. И старанья наши увенчались сравнитель- ным успехом: левый блок (с.-д., с.-р. и трудовики) собрал даже больше голосов, чем мы надеялись. Кадеты, конечно, хотя абсолютно сильно уменьшились в числе, все еще идут впереди, но при следующем таком слу- чае мы определенно победим, окончательно изживутся конституционные иллюзии мелкого мещанства. А если несмотря на все ограничения для револкционных элементов страны, последние не победили на выборах, то это в значительной мере вина наших меньшевиков, которые из страха перед мнимол черной опасностью держались за фалды кадетов и при- шивали к ним и несознательного мелкого обывателя. Ну, чорт с ними пока, — мы еще поспорим. Пошла и я поглазеть на сборы народных представителей к Таври- ческому дворцу, в первый раз, так как во время созыва первой Думы я

Page 225

224 А. БЕРЕЗИНА ведь силела. Говорят, что тогда все это было гораздо праздничней и торже- ственней. Но и ‹ейчас празднично-приподнятое настроение масс, весело мелька сщие на предвесеннем солнечном небе красные игрушечные шары, щутлив е возгласы и непринужденная болтовня толпы все же показыва ‹т, на.колько мы даже при военно-полевой конституции ушли вперед от всех пре револ оционных годов, когда улицы Питера, по выражению знакомой п: рижанки, представляли из себя сплошную похоронную процессию. Добьемся мы еще и не того. 18 апреля. Баку. Вот это так неожиданность для меня самой! Как же я очутилась здесь? С первых же дней Думы запахло скорым ее разгоном. Опять пошли обяски и аресты. Совершенно неожиданно вновь заарестовали и меня. Хотя Беренштам пре у ре ил меня еще раньше, что так может случиться, и что, если я не хочу риёклуть неизвестно чем, мне лучше заблаговременно уехать. Но так не хотелось у ти от работы, к тому же я никакой слежки за с0бо 1 не замечала. Он ввиду полной невыясненности моего дела совето- вал мне, если дело всерьез дойдет до суда, попытаться в подходящий мо- мент с него уйти. Он даже набросал довольно фантастический план моего бегства. Я должна буду отпроситься в уборную, куда он мне заранее за- прячет за стульчак какую-нибудь одежду, нарядившись в которую, я и должна буду незаметно выйти. Мне не верилось в возможность этого — неужели на суде пустят без надзора в уборную, если даже при домашнем обыске этого нет! На самом же деле все вышло гораздо проще. Через несколько дней после моего ‚ареста меня повели в здание Окружного суда — на суд. Встретила там целую компанию тех, с которыми Я больше года тому назад была арестована на Васильевском острове. Впервые испытала нелепое положение сидящего на скамье подсудимых, вставанье перед судом. Ответила на перекличку. Когда дело дошло до Максимова, его не оказалось. — Где же он? — Тяжело болен. — Не- предвиденное обстоятельство. Замешательство. В этот момент, не дожи- даясь, когда наши провожатые отыщут каждый своих питомцев и отведут ‘их обратно в различные тюрьмы, — я просто и незаметно ушла. Я страшно плохо ориентируюсь в новом месте и понятия не имела, где выход. Но дураку счастье. Именно благодаря этой своей неспособности ориентироваться я попала чрез какие-то пустынные переходы на черный ход и, на пути накинувши на голову припасенный в кармане ситцевый платочек и освободив из-под юбки такой же фартук, беспрепятственно вышла на улицу и завернула на Сергиевскую, где живет аристо- кратическая подруга моей Сони, девица с эсеровскими взглядами. Она с семьей с большим сочувствием отнеслись ко мне и снарядили меня в путь, «потеряв» для меня паспорт своей горничной, красавицы панни Ядвиги. Почему я поехала именно в Баку? Во-первых, я знала, что здесь все время шла широкая, прекрасно организованная партийная работа. Во-вторых, я знала, что здесь живут старые друзья моей матери, которых я помнила с детства, и которые могли бы мне помочь устроиться материаль- но. А, в-третьих, дефекты моего организма, продукты питерской гнилой зимы и еще более гнилой квартиры настойчиво требовали солнца и тепла для. своего излечения. И то и другое я здесь нашла в изобилии, а сверх того еще избыток нефтяных испарений, которые, очевидно, имеют какое-то дезинфецирующее свойство. Факт тот, что я здесь себя чувствую здоро- вой, как никогда. Всякому могу рекомендовать Баку, как курорт.

Page 226

Чана» ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 225 _дддиддфдодфод_до__Й[-<-

Немного неладно вышло с мамиными знакомыми, которые оказались людьми разве что октябристских воззрений. Само собою, я не посмела им говорить всю правду, а молола им что-то такое более или менее правдо- подобное о мотивах своего приезда. Через них я получила маленький урок, но длительно воспользоваться их гостеприимством не могла, име- нуясь официально Ядвигой Буткевич. На счастье в первые же дни я здесь встретила свою старую знакомую Настю Завьялову, которая меня и связала с организацией. Из наших лесгафтичек здесь еще находятся Фаро Кнунянц и Анна Семенова, учитель- ница-меньшевичка; из крупных работников-профессионалов: Тимо- фей, Шаумян и Джапаридзе. Много старых твердых большевиков имеется и среди местной служилой интеллигенции: Стопани, Гуковские, Василь- евские, Окиншевич, Варшавский и пр. Поразительное впечатление на меня произвели бакинские свободы после нашего уже почти подпольного существования в Питере. Реакция еще сюда на докатилась. Как будто я перенеслась в октябрьские дни 1905 года. На улицах шумные разговоры, пение, пляски, смех. На заво- дах широкие открытые общёдоступные митинги, дорогу куда посторонним людям столь же открыто указывают городовые. Удивительно интересные тут по праздникам устраиваются митинги- пикники. Рабочие и агитаторы — большевики, меньшевики и эсеры — захватывают с собой всякую снедь, а главное побольше бутылок из-под казенки, наполненных тем или иным невинным питьем, и на пароходе отправляются на близлежащий остров Нарген или на Зыховский мыс, где происходит с виду развеселое пиршество, а на деле самая оживлен- ная политическая дискуссия. Ведь тут еще надо знать горячий темпера- мент этих южан различных национальностей! По обратному прибытию в город часто для отвода глаз устраивается еще гулянье в «губернаторском» саду с пением, плясками, во время кото- рых незаметно исчезают агитаторы. Оставляемые на месте в изобилии пу- стые бутылки должны засвидетельствовать «невинный» характер гулянья. В, партийную работу, как таковую, я еще толком не вошла, хотя тут сразу за меня ухватились, как за столичного работника. Но слишком мал мой масштаб работы, слишком малы мои данные для здешних широких возможностей. Здесь требуются или очень темпераментные митинговые ораторы для столь же темпераментных многоязычных рабочих масс, или же солидные лектора для тоже достаточно широких аудиторий сознатель- ных рабочих верхов, главным образом русских. Ни для того, ни для дру- гого у меня нет данных. Зато с громадным удовольствием я начала заниматься на вечерних рабочих курсах Биби-Эйбата, входящих в сеть культурных учреждений “Совета съезда нефтепромышленников. Тут вполне возможно вести полу- легальную пропагандистскую работу под видом общеобразовательной. б мая. Кроме биби-эйбатских рабочих курсов я занималась уже раз пять в городской воскресной школе с двумя группами. Первая — это раз- ноязычная группа подростков и юношей различных восточных племен, желающих изучить русский язык. Это всякая городская мелкота: реме- сленники, рабочие, возчики, уличные торговцы, носильщики и пр. Они почти не знают языка. Вначале я с ними изъяснялась больше рисунками на классной доске, мимикой. Страшно интересная, своеобразная и горячая публика. Вторая группа — мелкие служащие, приказчики и пр., русские и армяне в большинстве, прилично грамотные по-русски, желают изу- чать немецкий язык. Это уж публика с претензиями и с известною манер- ностью. 15 Красная Новь № 12

Page 227

Е -——— ПР дъЗдз ел 226 . А. БЕРЕЗИНА

Клара В:рновская свела меня еще с одной молодой работницей-- швеей, Розой, необыкновенно энергичным человеком, для работы с груп- пой швей и прочих кустарок. Занималась я с ними в так называемой` «Трущобе» на Взрхне-Тазапирской у Шемахинского базара. 8 ноября. Ге го! ез{ мог, уме [е го!! (Король умер, да здрав- ствует король!) 3 июня разогнана И Дума, а 1 ноября созвана П-я на основе еще значительно ухудшенного избирательного закона. Это уж: какая-то игра в бирюльки. Каюсь, что все мое существо восставало про- тив участия в этой поганой Думе, но Ленин, как и всегда, в конце концов, меня переубедил. Вздь это же, в конце концов, какая-то высшая ступень. революционного самопожертвования, выраженная в его словах: «Третья Дума — это хлев, но если в интересах рабочего класса необходимо, чтобы мы некоторое время посидели в хлеву, то мы посидим». Представляю, что ему стоило так «вильнуть» в интересах рабочего класса! «Исполь-- зовать всякую легальную возможность, чтобы удержать связь с рабо- чими массами, чтобы не превратиться в секту». А какие же еще возможно- сти, кроме трибуны в «хлеву», у нас остались? У нас в Баку уже пришел конец митинговому угару, который на- блюдался в начале года. Публика приступает к более «нормальным», то есть более привычным для старых социал-демократов формам работы, средним между кружковыми и лекционными. Проводятся довольно широ- кие рабочие конференции. Я лично продолжаю работать со своими биби-эйбатцами, которые мне дают большое удовлетворение. Женскую группу и воскресную школу я сдала еще в начале лета. Сейчас чрезвычайно увлекаюсь организацией детских садов, клубов и площадок. Привлекла -<ебе помощников-добро-- вольцев из мужчин и женщин, из безработных поневоле рабочих и партий- цев, из безработных по своей обеспеченности интеллигентных дам, близких нам по воззрениям. Работаю с упоением, учась и уча других. Никогда еще для меня не было такого полного простора созидательной, творческой массовой работы. И работаем мы пока в этой области совершенно беспре- пятственно — в культурной работе среди детей и подростков ни прави- тельство, ни капитализм пока оласности для себя не видят. Напрасно! Ведь формируются кадры будущих бойцов против того и другого. Посмо- трели бы господа Нобели и Манташевы, какие картины рисуют мои под- ростки в своем клубе, какие речи держат! Удостоверились бы, какими ин- тересами живут даже «невинные» малыши детского сада. Испугались бы за свое будущее... Моя возня с детьми, столь великолепным по природе человеческим материалом, но часто исковерканным до-нельзя нелепым воспитанием, меня навела на дурные мысли: мне захотелось иметь собственного ребенка, которого уже я воспитаю вполне в духе Лесгафта и Ленина. Нашла себе и вполне подходящего помощника в этом деле. Он тоже, как многие другие старые партийцы, в значительной мере выбит из колеи. быстрой сменой событий последних лет, новыми формами работы, к которым он, старый конспиратор и организатор общероссийского масштаба, пока еще приспо- сабливается с большим трудом. Еще тогда, в конце 1905 года, у целого ряда старых товарищей, возвратившихся из эмиграции и ссылки, чувство- валась какая-то назревающая трагедия: состояние отчужденности чело- века, проснувшегося после 100-летнего сна. в новой эре. Нелегко им было приспособиться к совершенно новой обстановке. Не эта ли смена анархических свобод и дикого разгула реакции сломила многих преданных бойцов? Ведь и Жила наша пропала без вести: может, она вовсе ие умерла,

Page 228

ДНЕВНИК ДЕВУШКИ 221 а скрылась неизвестно куда, не найдя себе, при ее негибкой натуре, под- ходящего поля деятельности при новых порядках? Мы с Кириллом решили не ныть, не хныкать у разбитого корыта, а приняться за стройку нового. 31 декабря. Вернулся опять за границу Ленин. Вынужден был опять уйти в проклятую эмигрантщину ради возможности работать для подъема новой волны революции. Как ему должно быть тяжело перено- сить поражение революции, ему, который тверже всех верил в нее, энер- гичнее всех для нее работал! Но уж он-то хныкать не станет. Ленин, слы- шишь Через тысячеверстные расстояния, через горы и моря: ты не один, с тобою тысячи верных тебе рядовых революции. И мы придем, когда по- надобимся, и придем не одни, а с миллионными кадрами воспитываемых нами новых борцов. Маленький рядовой революции временно вернулся к станку, к сохе, в лавку, контору, в школу. Но он вернется к новым боям, когда его позовет родина пролетариата — социализм.

Page 229

ОТ ЗЕМЛИ И ГОРОДОВ В колхозах под Самаркандом. Р. Акульшин. С Ибрагимовым Юсуфом я познакомился случайно. Прославлен- ный герой гражданской войны, награжденный вместе с тов. Фрунзе зо- лотым оружием за взятие Бухары, теперь этот человек занят вопросами сельского хозяйства. Увлекаясь фордизмом, он мечтает в колхозах под- нять производительность труда, которая в настоящей своей стадии не дает ему покоя. . Познакомившись в Самарканде, мы уговорились о том, что я приеду погостить в совхоз «Искандер», откуда рукой подать до колхозов опытно-. показательного Паст-Даргомского района. В один из солнечных сентябрьских дней я вышел из вагона на стан- ции Джума. От нее до Искандера шесть верст. Меня ждала арба, на ко- торой из совхоза по делам службы приезжал агроном. Немного погодя после того, как мы тронулись в путь по пыльной дороге, я завел разговор о колхозном строительстве. — Будущее за совхозами, а не за колхозами, — сказал агроном. — Я работал в колхозах три года. С какими данными вступает человек в колхоз? Что он имеет? Ничего абсолютно, кроме души. Он получает от правительства ссуду, которую должен употребить на органигацию хозяйства. Но пустой желудок властно диктует свои требования, и сред-- ства (зачастую) тратятся не по назначению. Каждый колхоз может при- нести какую-нибудь пользу государству только после пяти лет своего существования. Никак не раньше. Копыта лошади поднимали тучи беловатой лессовой пыли. Узкая площадка арбы подбрасывала нас кверху при переездах через канавы высоких арыков. Мы задевали головами за ветки акации и тутовых де- ревьев. Проезжая полями, мы видели быстро бегущих по жнивьям фаза-. нов. Урюковые деревья в садах начинали окрашиваться в багрянец осени. — Мрачно вы смотрите на колхозы, — сказал я агроному. Его глаза и губы изобразили грустную улыбку. — Откровенная точка зрения специалиста. Я не преувеличиваю. То ли вы еще увидите, если будете внимательным наблюдателем. — Но, вероятно, есть и хорошие колхозы? —- Конечно, есть. Увидите всякие. Мы подъезжали к совхозу «Искандер». За тутовой аллеей видне-- лись кусты виноградника. — Давно вы здесь работаете? -— Первый месяц. На широком дворе к нам подбежали желтые, пестрые и черные здоровенные собаки. Агроном, сказав им про меня: «Свой», подвел меня

Page 230

В КОЛХОЗАХ ПОД САМАРКАНДОМ 229 к дверям квартиры Юсуфа Ибрагимова, который встретил меня, как давнишнего своего приятеля. — Что хотите — есть или пить? А может быть то и другое вместе? Не дожидаясь моего ответа, ом разжег примус. Потом на столе очу- тились груши, яблоки, виноград, чурек, сливочное масло. Мы просидели до полночи. Ибрагимов рассказывал о своем детстве и юношестве, о разных эпизодах гражданской войны, о поездке вместе с Фрунзе в Турцию и о том, как очутился в «Искандере» в качестве вре- менного уполномоченного от Наркомзема. (Хорошо иметь дело с такими собеседниками, которые много рассказывают и не ждут твоих повество- ваний.) Мы решили со следующего дня начать объезд колхозов. Перед сном я открыл окно. Показалось мне, что большая яркая звезда раскачивается, словно маятник, на тонком луче. На дворе пахло пылью. Возле колоды с кормом фыркали лошади. К окну подбежала пестрая собака и дружески завиляла хвостом. Керосиновая лампа отра- зилась в собачьих глазах двумя маленькими звездочками. ь % ж * Утром мы прошли с Ибрагимовым по громадному фруктовому саду. — До прошлого года «Искандер» был в ведении Хлопкома, который намеревался организовать здесь семенное хозяйство. Намерениям не суждено было осуществиться. Хлопком хозяйничал в «Искандере» не- сколько лет, ежегодно сводя баланс с дефицитом в пятнадцать-двадцать тысяч. В прошлом году дефицит достиг двадцати восьми тысяч, и это несмотря на то, что каждое фруктовое дерево ломилось от плодов. — Значит, во всем виновата исключительно бесхозяйственность администраторов? — Не исключительно, но в большой дозе. Вот пример большого урона не по вине администрации семхоза: 160 десятин было засеяно лю- церной. Водхоз не дал воды. Без полива все засохло. В этом году «Искан- дер» — в ведении Наркомзема. — Есть перемены к лучшему? — Да. Дефицита будет совсем мало: около шести тысяч. А если 6 не лимитные цены на продукты сельского хозяйства, и совсем бы не было убытков. Мы проходили мимо ворохов розмарина, бельфлера и золотого пармена. Дорогие фрукты были слегка прикрыты сеном. Пряный сладкий запах приятно кружил голову. В одном месте мы увидели упаковщицу. Она укладывала яблоки в ящики, перекладывая их тонкой стружкой. Желто-красная повязка девицы среди зелени была похожа на прежде- временно упавший с дерева осенний лист. В казармах на окраине сада я не увидел людей. — Штат служащих совхоза небольшой: директор, два заместителя, бухгалтер, садовник, конюх и механик. В настоящее время кроме этого есть одиннадцать сезонников. В страдное время нанимаются поденщики. Тяглая сила совхоза: три трактора, тринадцать лошадей и семь волов. Земли — 340 десятин поливной и 1 700 богарной. С неделю тому назад организован богарный филиал совхоза в пять тысяч десятин. В этом году в филиале будет вспахано три с половиной тысячи. Сообщение о богарном совхозе не очень меня обрадовало. Я всегда о богарных посевах думал, как 0б очень рискованном предприятии. Я знаю, что даже в Поволжьи, где осадков во много раз больше, чем в Тур- кестане, посевы то-и-дело гибнут ог засухи. А в Узбекистане важнейшей

Page 231

Чиа ча С нравов ирппрчрив риьупрпиниириварпрвивпуаиваараирирпрчаоаиврЕБечрЬ 230 Р. АКУЛЬШИН задачей сельского хозяйства последних лет является вытеснение зерно- вых культур с поливных площадей. Идет жестокая война с рисом, с но- ливной пшеницей и ячменем. Рис (хотя он дает с десятины две тысячи рублей дохода) изгоняется, как поглотитель большого количества воды и распространитель малярии. (В рисовых районах от малярии вымирали целые кишлаки.) Вместо зерновых культур на поливных участках — хлонок! Вот лозунг, который предлагается усвоить каждому администратору сель- ского хозяйства, каждому дехкану. Увлечение богарой особенно заметно в этом году. Я говорил с агро- номами по этому поводу, и они не хотели рассеять моих сомнений о на- дежности богарных посевоз. Вот что я слышал от искандеровского агро- нома: — Если с десятины богары в филиале будет собрано двадцать пу- дов, то этим лишь опраздаются затраты на обработку земли. Прибыли двадцатипудовый урожай не даст ни копейки, но труд будет превращен в хлеб, до-зарезу нужный Туркестану. В благоприятные годы богара дает 45 и 50 пудов с десятины. Но это бывает не чаще одного раза в пять-шесть лет. Организуя богарные созвхозы, Наркомзем готов к тому, что, может быть, три года подряд не придется собрать даже семян. От финансового краха в таких случаях может спасти комбинированное хозяйство. В фи- лиале «Искандера» будет три с половиной тысячи каракульских овец и пять тысяч курдючных. Озцеводство даст совхозу около сорока тысяч рублей прибыли в год. Мы прошли мимо громадных ометов люцерны. Посмотрели кириич- ный завод. Ибрагимов долго стучал пальцами по кириичам различных сортов. — Чувствуете различие в музыкальных оттенках? Железняк зве- нит, как серебро, у белого — к звону металла присоединяется отголосок замирающего в горах эхо, красный издает звук, похожий на жалобные ноты в печной трубе зо время осенней непогоды. | — Юсуф Ихсанович, вам нужно быть дирижером шумового кир- иичного оркестра. Вы — первый, понявший природу кирпичного звука. — Музыкальные тоны сообщают бездушной глине огненные струи пылающего янтака и трехдневное томление в громадной печи. Возле кирпичного завода навалена сухая колючка — янтак. Эго почти единственное растение средне-ззиатских пустынь. На культурных почвах оно растет, как сорная трава. Янтак идет в пищу верблюдам и овцам, с янтака во время его цветения пчелы собирают мед, янтак — прекрасное топливо безлесных местностей. После завтрака нам подали двух лошадей. Юсуф Ихсанозич предло- жил мне своего «Колхозника» — единственного мерина, виденного мною в Сзедней Азии, где не принято кастрировать лошадей. «Колхозник» привезен из России и понимает русское «тпру». — Вы, вероятно, не привычны к верховой езде? На «Колхознике вам будет спокойнее. «Француз» — взбалмошный субъект и боится собак. Мы захватили с собой две простыни, два полотенца, мыло, хлоро- донт и две щетки. Наше путешествие заняло девять дней. Вот мои виечатления. № * * Мы сидим на коврах, постланных на земляном полу сарая в ком- муне имени Калинина — самом большом объединении Паст-Даргомского

Page 232

В КОЛХОЗАХ ПОД САМАРКАНДОМ 231 района. Председатель коммуны (женатый на европейке), бывший секре- тарь Самаркандского окружного комитета партии, отдает распоряжение 0 том, чтобы для нас приготовили закуску. Через несколько минут на подносе подается с полсотни яиц (— От своих кур, — вставляет пред- седатель), приносится большая пиала с молоком, чайник, маленькие пиалы, арбуз, дыня и помидоры. Кругом усаживаются руководители коммуны — бородатые узбеки в чалмах. Ибрагимов говорит им, что я — из Москвы и желаю знать о всех достижениях и недостатках артели. Сначала хо- зяева сосредоточенно молчат, как будто соображая, чего в коммуне больше: достижений или упущений. Потом председатель начинает говорить: — Недостатков много. Недостатки не по нашей вине. Коммуна ор- ганизовалась в марте месяце. Тогда же мы начали просить об отпуске кредитов на жилищное строительство. Но Сельхозбанк почему-то оттяги- вал отпуск средств. Летом можно жить под открытым небом. Теперь ночи холодные, а мы только приступаем к постройке квартир, потому что лишь несколько дней назад получили часть кредитов. На сорок семей цам нужно тридцать тысяч, а отпущено только восемь. — Сначала нам говорили: «Мы построим для вас дворцы». Теперь нам предлагают: «Стройте жилище, как знаете, только по возможности европейского типа и поскорее». На-днях мы приступаем к постройке двух корпусов по десяти квартир в каждом. — Поселились мы На заброшенной земле, которая не обрабатыва- лась пятнадцать лет. Оросительная система была разрушена. Восстановле- ние арыков заняло много времени. Из-за этого мы посеяли разных куль- тур не столько, сколько хотели. — Большой урон мы потерпели из-за ошибки специалистов агро- центра. Для богары они прислали нам поливную пшеницу. Наши члены артели говорили: «Не надо нам таких семян, они не взойдут, земля про- падет, труд пропадет, средства пропадут». Специалисты спрашивали: «Кто больше знает — вы или мы?» Пришлось сеять. Конечно, из этого. ничего не получилось: ни одно зерно не проросло. Я не замечаю, как мой седобородый сосед подкладывает мне пол- дюжину очищенных от скорлупки якц. — Рахмат (спасибо), —говорю я, прикладывая правую руку к сердцу. — Мархамат клиньк (кушайте пожалуйста), — просит он, а сам все чистит и чистит яйца и разбрасывает их, как резиновые мячики, всем участникам трапезы. — Правление распределяет членов артели на работы, — продол- жает председатель. — Каждый делает то, что умеет. Иногда отдельные лица скандалят, не хотят подчиняться постановлению правления. В та- ких случаях приходится убеждать, а если убеждение не помогает, гро- зить исключением. Исключения все боятся, как огня, потому что убедуи- лись в пользе артельного хозяйства. До объединения каждый страдал от недостатка воды. Одиночка не получал кредитов. Про узбека была пс- говорка: «Узбек ничего не знает, только работать знает. Девять месяцев работает, три месяца ест». Узбек дехкан всегда живет впроголодь: лепешка и кок-чай — все его питание. Объединившись в артель, мы стали получать воду, кредиты, мы имеем возможность хорошо питаться. В здешнем районе дехкане никогда не сеяли картофеля. В коммуне мы решили посеять на пробу один танап (четверть десятины). Урожай полу- чился прекрасный. Телерь все поняли, что картофель — выгодная куль- тура. На будущий год сделаем опыт посадки по американскому способу. Я выпил уже не одну пиалу чаю, съел несколько яиц. Передо мною ноложили разрезанную дыню. (Ибрагимов, чувствуя себя ине совсем здо

Page 233

232 Р. АКУЛЬШИН ровым, воздерживается от пищи.) А председатель продолжает свой доклад, похожий на отчет: — День в коммуне начинается очень рано. Чуть свет все уходят на работу. Оставшиеся дома готовят пищу и разносят на место работ. Вечером все собираются и ужинают за общим столом. Планы коммуны на ближайшее время: организация шелководства (на территории коммуны имеется триста тутовых деревьев; среди чле- нов — двадцать человек специалистов по шелководству); постройка маслобойного завода; организация по-настоящему птицеводства, пчело- водства и скотоводства. Так как женщины-узбечки не умеют обращаться с коровами, то думаем пригласить в качестве инструкторши опытную русскую женщину. — Очередная задача дня: постройка школы, детского сада, клуба и общежития для приезжих, ликвидация неграмотности среди взрослых. (На сорок семей коммуны только четыре человека грамотных, все они входят в правление.) — В первое время на общих собраниях было очень шумно: гово- рили все сразу. Теперь научились выслушивать товарищей и брать слово в порядке очереди. Председатель говорит: — Все. - И вытирает платком пот, обильно выступивший на лбу. — 05 одном вы позабыли упомянуть, — говорю я вспотевшему докладчику. Он вопросительно смотрит на Ибрагимова. — О раскрепощении женщин вы ничего не сказали. Я видел на дворе девиц, которые поторопились закрыться при моем приближении. У вас на очереди устройство клуба и общежития для приезжих. Открытие жен- щин — тоже не пустяковое дело. Заговорили бородачи: — У наших женщин нет хороших нарядов. Они говорят: «Справьте нам хорошие платья, купите шелковые платки, мы тогда сами откроемся. Нам стыдно показывать свою бедность. — Это пустяки, — возражает Ибрагимов. — Давайте, как только закончатся полевые работы, устроим праздник раскрепощения женщины. Члены правления, как передовые грамотные люди, должны повлиять на остальную массу. — Нам все равно, — говорят старики. Потом мы отправляемся осматривать посевы. Тот, кто угощал меня яйцами, теперь старается обратить мое внимание на качество различных культур. — Гляди, какая картошка. Он выкапывает большую картофелину. — Гляди, какой хлопок. — Хороший хлопок, но я боюсь, что он не созреет: коробочки еще не раскрываются, а уже были утренники. На кирпичном заводе работают нанятые люди. На гумне дружный шум. Молотят пшеницу. В другой наш приезд в коммуну мы увидели застывшие струи крови на стенах строящейся печки для обжигания кирпичей. Председатель, смутившись, объяснил: — Мастер подрядчик — фанатик, он спросил у меня: «Хочешь, чтобы кирпичи были крепкие и звонкие». Я ему ответил: — хочу. Он сказал: «Давай козленка, нужно перерезать ему горло, нужно выпустить

Page 234

В КОЛХОЗАХ ПОД САМАРКАНДОМ 233 кровь в основание печки: тогда она будет хорошо обжигать кирпичи. Построишь дом, сто лет простоит. Долго живут кирпичи, пропитанные кровяным духом. Бухарские минареты тысячу лет простояли. Еще про- стоят пять тысяч лет, потому что в их основании жертвенная кровь пролита». Я сказал мастеру: «Партийному человеку не подобает призна- вать твоего фанатизма»... Тогда: он купил козленка на свои деньги. и вы- пустил в печку кровь. Я был против этого. Мы подошли к мастеру. Спросили у него: — Зачем ты зарезал козленка? Мастер в свою очередь спросил у нас: —. Зачем русские печники обрызгивают кирпичи водкой? Здесь водки нет. Вот почему я зарезал козленка. _ „| Мы улыбнулись и отошли от строящейся печки. ж жЖ * Алянга — в переводе пламя. В колхозе «Алянга» мы никого не застали дома, если можно назвать домом единственное полуразрушенное хауле, служащее приютом для двенадцати членов, татар по национальности. — Жилищ вы не увидите почти ни в одном колхозе, — сказал мне Ибрагимов. — Самаркандский с.-х. банк говорит, что в задержке креди- тов виновата Москва. Мы поехали к тому месту, где строились конюшни для колхоза. Слева от дороги мы увидели много развалившихся жилищ. Когда-то здесь был большой кишлак. — Куда же подевалось все население? — Одни вырезаны басмачами, другие сами покинули насиженные места. От строителей конюшни — туркмен — мы узнали, что все члены ар- тели «Алянга» в поле косят кунжут. Когда мы подъехали к кунжутному полю, жнецы оставили работу и подошли к нам с приветствиями. Сначала в артели было пятнадцать членов (бывшие служащие и безработные батраки). Потом трое выбыло. Один (учитель) ушел потому, что не приспособлен к земледельческому труду, другому вреден здеш- ний климат, у третьего жена не захотела жить в дикой заброшенной местности. Председатель артели (бывший учитель) «оставил учительство с целью — быть поближе к природе». — Исполняю заветы Руссо, — улыбнулся он, ловко воткнув серп в кунжутный сноп. Внимание путешественника всегда привлекается дотоле невидан- ным, и поэтому вполне понятен мой интерес к кунжуту. Пять фунтов семян этого растения (на десятину) дают восемьдесят пудов урожая. Из такого количества семени получается сорок пудов масла. ‚— Успеет ли созреть кунжут в Самарской губернии? — Попробуйте, — сказал учитель и дал мне спелых стручков. Все члены артели хорошо говорят по-русски. Все они семейные. Но семьи пока находятся в Самарканде, потому что в, колхозе нет жилья. Учитель повел нас на свои посевы. Остальные принялись за работу. Больше всего в «Алянга» кунжута. Есть маш (мелкий зеленый го- рошек), кунак (зид проса), джугара, хлопок, подсолнухи. Посевы радуют чистотой. В этом колхозе я не видел сорной травы. Урожай всех куль- тур очень хороший.

Page 235

«ОИ ранив ан проно чачу направо анна ипррвьзн инициации иочиннь 234 Р. АКУЛЬШИН В распоряжении артели полторы тысячи неиспользованных кре- литов. Как видно, здесь каждую копейку расходуют с толком и любят и умеют работать. Мы спустились в долину, прошли к речке, заросшей камышом. — Здесь водятся волки, много кабанов и дикобразов. Камыши — будущая статья нашего дохода: сто небольших снопов камыша стоят сорок рублей. По берегу речки думаем разбить виноградники. Мы присели на зеленую траву недалеко от громадного стога сена, заготовленного артелью. К нам подошел мальчик-пастух. — Следи за коровами, чтоб наше сено не трогали, — сказал учи- тель. Кругом громоздились вызетрившиеся скалы, похожие на руины древних сооружений. Речка, извиваясь, терялась в горах. Я заметил не- сколько гротов, удобных убежищ от зимней непогоды. Вероятно, эти долины и пещеры были базой для басмачей, откуда они отправлялись грабить и вырезать мирных жителей. День был очень жаркий. Взглянув на небо, я увидел громадных птиц, похожих на аэропланы. Они плавно кружились, взлетали кверху, опускались вниз, словно падали в воздушные ямы, и снова взмывали в чистую синеву неба. Эго были орлы. Прозрачность воздуха позволяла видеть фестоны на крыльях птиц. Пастушонок, подняв голову кверху, уронил на зеленую траву тюбетейку. — Якши, — послал он похвалу под небо и побежал отгонять ко- ров, направлявшихся к стогу. Мы пошли обратно. Учитель рассказывал о своих хлопотах пе постройке кузницы. Когда мы вернулись к лошадям, большой участок был сжат. Жнецы сидели на зеленых снопах и курили. — Каковы ваши впечатления? — спросил у меня Ибрагимов, когда мы поехали дальше. — Не знаю, что будет впереди, а пока я доволен виденным. Аэтель «Алянга» заражает бодростью постороннего наблюдателя. Здесь очень дружно работают. Получается впечатление, что все живут душа в душу. — Эго потому, что председатель пользуется большим авторитетом. Как образованный и в то же время трудолюбивый человек, и потому еще, что почти все члены артели грамотны. * * * Артель имени Ширинова существует один месяц. Члены артели подготавливают землю к посеву. Председатель в большом огорчении: не льет, не ест, страшно похудел. Мы приехали кстати. К Ибрагимову обращаются с просьбой: — Выручите нас из беды. — Чго случилось? Вот повесть председателя: — Мы переселились сюда из Ходжента, где страшное малоземелье. Мы приехали сюда не бездельничать, а работать. Но в самом начале нам не повезло. Может быть, потому, что мы были очень доверчивы. В нашу артель попросились три человека из Самарканда. Мы их приняли. Двое из них даже не показались нам на глаза. Третий — Султанов, бывший милиционер — приехал сюда для того, чтобы грабить нас и обманывать. Первая его проделка: у мясника в Джуме взял двадцать фунтов мяса и десять сала. Сказал: «Беру для артели, она расилатится». А сам увез мясо

Page 236

Ч иваоиалианнаовннанииюниинанианинананавииинииининианиииниинивилариицаавиинириниинининиь В КОЛХОЗАХ ПОД САМАРКАНДОМ 235 в Самарканд, призвал гостей, устроил пир, похваляется: «Вот какие в коллективах порядки: даже на дом мяса по пуду дают». — Так же, прикрываясь именем артели, купил для себя и своих друзей четыре шляпы. — Один раз мы покупали с Султановым ситец на рубашки для чле- нов артели, пятнадцать метров купили. Пока я платил деньги в кассу, Султанов успел отхватить от покупки четыре метра и засунуть в карман. Но самая большая подлость Султанова — присвоение двухсот рублей, полученных им для покупки инвентаря. С тех пор мы не видели жулика. Знаем только, что он снова поступил на должность милиционера. В свое оправдание Султанов сочинил донос: «Средства, получаемые от ширката (с.-х. товарищества), артель имени Ширинова проедает и пропивает, а сама валяет дурака. И вообще в артели собралась голая шантрапа. Не давайте им ни копейки. Все равно никогда с них не получите». Прохвссту поверили. Кредиты нам закрыли. Ибрагимов написал от имени артели большое заявление в народный суд с просьбой привлечь к ответственности Султанова, как уголсвного преступника. В просторной камышовой палатке мешки с семенами для посева, упряжь, два ружья, новые чемоданы, одеяла, плуг. Все расставлено по своим местам. На полу полосатый ковер-палас. Стены шалаша шуршат от ветра. На озабоченных лицах членов артели желание — поскорее смыть с себя грязь клеветы. - В нескольких шагах от шириновцев артель «Кошчи». Оттуда за нами пришла делегация... — Побывайте у нас, рассудите, кто прав, кто виноват. Как только мы очутились в неуютном шалаше «Кошче», один из членов, распахнув‘халат, бросил в нашу сторону розовые клочки ситце- вой материи. — Меня каждый день бьют. Рубашку изорвали. Что я теперь на- дену? У меня больше нет рубашек. Смотрите. Я голый. Председателя в это время не было дома. Председатель, как и все остальные члены артели, неграмотный. Из-за этого он не пользуется ува- жением. Его приказаний не слушают. Его сторонников бьют. — Уртак (товарищ) Ибрагимов! Назначьте нам нового председателя. Кого угодно — русского или татарина. Только обязательно посторон- него и обязательно грамотного. Члены артели «Кошчи» — потомки тех арабов, которые строили мечети на Регистане в Самарканде. При организации колхоза они не хо- тели принимать в члены людей не арабского происхождения. Они гор- дились чистотой своей крови. Но ежедневные ссоры и драки утихомирили гордость, и теперь они согласны подчиниться любому авторитету. Не- сколько членов заявили о выходе из артели. | — Но мы не уйдем, пока не получим своей доли. Мы проработали семь месяцев. . —- До сбора всех урожаев и выяснения доходов артели вы ничего не сможете получить, — разъяснил Ибрагимов, — придется вам по- дождать. з — Мы не можем ждать, потому что председатель толкает нас в шею и ругает пс-русски. Для нас приготовили кок-чай. На грязную тряпку нащипали мел- ких кусочков подгорелой лепешки. | Приехал председатель. Он возил в Джуму сдавать горох. Члены аотели притихли. Высокий статный председатель с красивым, очень

Page 237

236 Р. АКУЛЬШИН смуглым лицом оглядел всех с таким выражением, как будто хотел ска- зать: — ‘У, собаки, успели наябедничать! Усевшись против Ибрагимова, он вынул из-за пояса-платка жел- тые квитанции. — Посмотрите, сколько тут записано пудов. — Сто двадцать. — Мало прибыли от гороху: нам ширкат отпускал семена по пяти рублей пуд, а от нас принимает по два восемьдесят. Недовольные снова заявили, что они работать не будут. — Вон отсюда, — зарычал на них председатель. Один, хворавший два месяца малярией, сказал: — Я имею право на получение своей доли, я не по своей вине не работал. — Ничего ты не получишь! — зашумело несколько голосов. — Что нам делать? — обратился председатель к Ибрагимову: — все разбегаются, работать не хотят... И махнул рукой. Ибрагимов предложил объединиться с артелью имени Ширинова. Многие с радостью ухватились за эту мысль. Разговор о слиянии двух артелей продолжался в уютной палатке шириновцев: нас позвали кушать кавардак. Вечерело. Приятно было сидеть На ковре, облокотившись левой рукой на продолговатые подушки. Душистый пар в казане усиливал аппетит. Наши лошади паслись за шалашом, возле молодого леса. Я думал о том, как мало грамотных среди узбеков. Когда узбека просишь назвать самых грамотных людей Узбекистана, он, не задумы- ваясь, говорит: — Файзулла Ходжаев и Хидыралиев! На всю страну два человека. Один раз к Ибрагимову пришли делегаты от дехкан с заявлением, что все сорок домохозяев одного кишлака хотят организовать колхоз. — Очень хорошо, — сказал Ибрагимов. — Но... (делегаты замялись) в нашем кишлаке нет ни одного гра- мотного человека. Грамотного в Узбекистане уважают больше, чем богатого. В артели «Дехкан» я был удивлен дружбой и энергией членов. Я видел их за работой по постройке жилищ. За чаем, когда собрались все вместе, я спросил: — Кто у вас председатель? Мне указали на молодого человека. На вид ему можно было дать лет восемнадцать. Так его расхваливали старики: — Председатель у нас золотой человек. Много работает для нас, все разъясняет. Председатель наш копейки зря не истратит. В город по- едет, пить захочет, в чайхану зайдет, гривенник за чай отдаст — в тетра- дочку запишет. Домой приедет, собрание устроит, доклад сделает: «Я пить в городе захотел, десять копеек истратил». Польщенный похвалами молодой человек улыбался. Я понял, что грамотный юноша (вот именно потому, что грамотный) — основа благополучия колхоза. Но я забегаю вперед. На подносе в шалаше артели им. Ширинова перед нами поставили кавардак (тушоное мясо с картофелем). Хозяева предложили гостю,

Page 238

В КОЛХОЗАХ ПОД САМАРКАНДОМ 237 председателю артели «Кошчу», покушать. Он отказался. Видно было, что его тяготит неграмотность. Он вынул из-за пояса еще несколько бу- мажек, показал Ибрагимову. Под узбекским текстом я увидел темные пятна. В этом краю вместо подписи неграмотные прикладывают палец. В местной газете приводился факт, что один кишлачный учитель, не умея расписываться, прикладывает к бумаге палец, обмокнутый в чернила! (Это все на тему о почти поголовной безграмотности в Узбекистане.) Скандалисты опять пришли со своей докукой.- — Не желаем мы подчиняться нашему председателю. Он сам ни- чего не знает. ‚ Разъяренный араб, не стесняясь нашим присутствием, Ескочил, как ужаленный, и, сжав кулаки, зарычал: — Долго вы будете буянить? Сейчас же уходите! Лодыри! Потом тяжелый кулак прикоснулся сдержанно к шее каждого ос- лушника. Я боялся, что они подерутся. Ибрагимов пошутил: ‚— Я показываю вам товар лицом. Но так, конечно, не может про- должатеся. Артель «Кошчи» нужно обязательно соединить с артелью имени Ширинова, где четыре грамотных человека. Через несколько дней после этого, когда мы были в Искандере, туда пришли обрадованные скандалисты с такой вестью: — Соединяемся... Теперь и над нами будет грамотный человек. * * № В «Интернационале» девять семей: пять русских, одна украинская, одна татарская, две мадьярских. Каждая семья живет в благоустроенном шалаше. В каждом шалаше — кровать, стол, скамейки. В общем поль- зозании — русская печка. Мне приятно было увидеть, как жарятся на сковороде в постном масле лепешки из квашеного теста. (Знакомая с детства картина.) Потом нас угощали этими лепешками. Мы сидели за столом. Мы пили черный чай с сахаром. — Кушайте, кушайте, — угощала хозяйка, — наверное, надоела узбекская преснятина. К зеленому чаю привыкли? — Нет, не привык. — Ну, вот и кушайте... российский... с сахаром. В шалаше собрались все члены артели. Пензяки засыпали меня во- просами: — Давно из России? Как там дела с хлебом? Какая там погода? Какое настроение у мужиков? Крестьяне не бросают землю? И тут же сами себе отвечали: —- Перестанут крестьяне сеять хлеб. — А от артелей немного толку. Мадьяр изрек: — Через три года ни одной артели. не будет. Это он от русских крестьян заразился, особенность которых: мрачно смотреть на будущее. Узбеки настроены оптимистичнее.` Узбеки верят, что колхозы пе- рестроят жизнь к лучшему. В артели «Интернационал», работая, не верят в то же время, чтобы эта работа дала хорошие результаты. Что понижает настроение членов? Жилища (настоящие, теплые, а не шалаши) будут готовы еще не скоро, а от ночных холодов уже нет спасенья.

Page 239

238 Р. АКУЛЬШИН — Лихорадка начинает крутить прямо до высшей степени. — Все-таки детишки у нас. — Весной лили дожди, никакого терпения не было. И теперь до морозов дотянули. — Когда пришли сюда, было ужасно: камыши, дичь сплошная. — Пролили поту над расчисткой зарослей... — А осень гляди какая: никак уж четыре мороза стукнуло. Кун- жут убило. Повредило хлопок. Ибрагимов составил акт о гибели от морозов двадцати пяти про- центов хлопка. — Как начнут с нас тянуть года через два, где мы возьмем? В планах артели: организация молочной фермы, пасеки, разведе-- ние виноградного питомника и фруктового сада. —щ Теперь самая главная наша забота под непромокаемое прикры- тие взойти. Квартиры. — по одной комнате на семью — строятся из глины. Через два дня, когда мы были на хлебо-заготовительном пункте в Джуме, из «Интернационала» пришли с жалобой: — Работа по постройке квартир тормозится. Член артели, по сие- циальности плотник, отказался делать двери и рамы. Сначала заявил: «Заплатите мне за инструменты». Мы согласились. А немного погодя вы- ставил новое требование: «Оплатите мою специальность, иначе бросаю работате». Мы ему стали возражать: «Ведь мы все специалисты: один хо- рошо сеет хлеб, другой делает кирпичи, третий — садовод. Если каждый будет заявлять: «оплачивайте мою специальносте», что же тогда полу- чится?» А он одно твердит: «Сеять хлеб, сажать яблони, делать кирпичи — один пустяк. А дверь не всякий может сделать. Раз я сказал, то не от-. ступлю: платите, или бросаю работать». — Бросил? — спросил Ибрагимов. — Бросил, куда-то на поденную работу ушел. — Исключить из артели. * * * Тихая ночь. Мы на веранде большого дома. Вокруг нас молодые красивые ферганцы. Нашу беседу подслушивает луна. Узбеки любят оружие. Почти каждый член артели имени Ходжи- баева держит в руках ружье. Пояса-патронташи набиты патронами. Они собрались на кабанов, истребляющих джугару. За несколько дней перед этим они поймали шесть штук кабанят и сдали их в русскую хар- чевню. Зажигается фонарь. Тусклый керосиновый свет теряется в лунном блеске. Ферганцы не захотели жить под открытым небом. —- Не для того мы оставили свое жилье на родине, чтоб корчиться в колхозе под весенними и осенними дождями. Лучше мы поедем обратно. Летом будем делать кирпичи, зимой работать на маслозаводе. Чтоб удержать восемнадцать семей, для них сняли на время вмести- тельный дом богатого человека. Среди них есть грамотные. Они выписы- вают газету и журнал. Устраивают громкие читки. На зиму просят прис- лать учителя. — Пойдемте с нами на охоту. Мне хочется, а Ибрагимов говорит: — Лучше в другой раз. Вынив по две пиалы чаю, мы уезжаем.

Page 240

В КОЛХОЗАХ ПОД САМАРКАНДОМ 239 Умный «Колхозник» бежит впереди. В кишлаке на нас нападает свора собак. Одна кусает в ногу «Француза». Сделав на месте несколько кругов, «Француз» мчится, как бешеный. «Колхозник» сначала скачет позади, потом оставляет далеко за собой укушенного жеребца. Белая цыль, пронизанная лунным светом, вьется над моей головой, проникает за ворот мокрой рубашки. Мне хочется, чтобы лошадь скакала еще бы- стрее, у меня нет желания остановиться. Луна прыгает с ветки акации на ветку айлантуса. Хрипят под копытами ветхие мосты. Серые дувалы воз- цикают привидениями и начинают кружиться вместе с деревьями, с квад- рами хлопка, джугары и кунжута. Звезды опускаются ниже. Мое сердце стучит в такт копытам. Сколько верст мы пролетели в несколько минут? «Колхозник» делает крутой поворот. Мы на территории «Искандера». * * * Есть люди, обладающие одновременно четырьмя способностями: хитростью лисы, алчностью волка, трусостью шакала и гипнотическими чарами змеи. Плохо, когда такие натуры занимают ответственные посты. Плохо для окружающих, особенно, если окружающие по складу своего характера напоминают мягкосердечных зайцев. В Чархинской артели бывший председатель был занят исключи- тельно утолением своих аппетитов. Он хозяйничал. Остальные батрачили. Но это было организовано так, что все члены артели чуть не молились ‘на своего руководителя. Никому и в голову не приходило потребовать от председателя отчетности. А тем временем в Самарканде председатель строил дома, ну, конечно, на имя своей жены (обычный прием). А тем временем долги колхоза возростали, и учреждения, ведающие кредитами, недоумевали, как такое великолепное хозяйство, как Чархинская артель, не может выпутаться из финансовых затруднений. Внешнему благоустройству колхоза позавидует всякий: много прекрасных жилых помещений, великолепный двор, конюшни, птичники, кладовые. Источники дохода: полеводство, садоводство, огородничество, виноградарство, птицеводство. А на мой вопрос: «Какова доходность колхоза?» счетовод сообщает: «Должны двадцать три тысячи... Истекли все сроки выплаты». Летом приехала в колхоз ревизионная комиссия и потребовала исклю- чения председателя из артели. Слезами ответили колхозники на требо- вания комиссии. Слезы не смутили приехавших, и они настояли на уда- лении хищника из теплого гнезда. На другой день жизнь в колхозе за- мерла. Многие заявили: — Выгнали нашего председателя. Ну, и пусть теперь работает кто хочет, а мы не желаем. Когда спрашивали у членов артели: — Что вы получили за два года беспрестанного труда? Они отвечали: — Желудки сыты, голь прикрыта, и слава богу. Больше нам ни- чего не нужно. Председатель сумел воспитать в членах дух беспрекословного рабства. Какая атмосфера в колхозе теперь? Попрежнему нездоровая. Как это ни странно, исключенный снова принят. Официально он не занимает председательского поста, но к его голосу прислушиваются больше всего. Он приходит в общую столовую завтракать и обедать. Помахивая тро- сточкой, солидным шопотком, не допускающим возражений, он отдает приказания.

Page 241

240 Р. АКУЛЬШИН Но все же он трус и боится достойной «награды» за свою работу. Желая реабилитироваться, он пригласил в колхоз рабкора «Правды Востока». — Может появится в газете статья: «Несправедливо оклеветанный»?— спросил я у Ибрагимова. — Не думаю. «Правда Востока» осмотрительная и умная газета. Прохвостов обеляют в западно-европейской прессе. В Советской Респуб- лике для них всюду одинаковый прием: общественная метла. Наркомзем Узбекистана постановил Чархинский колхоз преобра- зовать в совхоз. — Тогда нас прогонят отсюда? — спросила за обедом славная печальная старушка. — Останешься, бабушка. Теперь артельных индюшек пасешь, а тогда будешь совхозских пасти, — утешил обеспокоенную своей судьбой Ибрагимов. На обед были мясные щи и арбузы. После обеда старушка рассказала о своем горе. Она с сыном жила: в еврейской артели. Весной нынешнего года на артель напали басмачи,. убили сына, захватили все имущество. ‚ — Остальных не тронули. На меня на одну горе свалилось. Сын был, ничего не делала. Сын мою старость покоил. А теперь работать приш-- лось. За сиротство не погонят меня по белу свету скитаться? На другой день, когда мы уезжали из артели, шестидесятипяти- летняя старуха стояла неподалеку от дороги с хворостиной, а справа и слева от нее, вытягивая шеи, как будто к чему-то прислушиваясь, си-. ротливо текали индюшки. — Горе вы мое, — говорила им старуха, — всю саранчу покле-- вали, чем теперь вас кормить? Виноград уберут, на виноградники погоню.. А теперь не жалобьтесь! — До свиданья, бабушка! — Бывайте здоровы, милые! * *% * Этот абзац от начала до конца невеселый. Мне очень хотелось побывать в еврейском колхозе. Мы поехали в артель «Комзет» втроем. Для сокращения пути мы свернули с дороги на целину. Вскоре под копытами лошадей захлюпала мочежина. Мой Колхозник изъявлял желанье повернуть назад, как будто предчувствуя беду. Я с намерением отставал от Ибрагимова и на- шего спутника, группового артельного счетовода. Случилось то, чего я боялся: лошадь счетовода застряла в невылаз- ной трясине. К счастью поблизости росло тощее деревцо. Намокший на- ездник, вскарабкавшись на гнущийся ствол, стал понукать своего коня. Вытаскивая из грязи передние ноги, конь погружался в густой ил зад- ними. Мы с Ибрагимовым не имели возможности выручить из беды же- ребца. Через несколько минут он все-таки выбрался из ямы. Счетовод прыгнул с дерева на грязный круп измученной дрожавшей лошади. Ибрагимов спросил: — Поедем здесь? Я категорически заявил: — Ни в коем случае! И. повернул назад, на дороту. Почти рядом с артельным гумном нам снова предстояло завязнуть в болоте: вода затопила все дороги и пешеходные тропы.

Page 242

ООО НН ННП В КОЛХОЗАХ ПОД САМАРКАНДОМ 241 Ибрагимов рассказал: —. Колхозу «Комзет» дали сто десятин самой лучшей земли. На тер- ритории колхоза есть несколько родников. Несложная работа — напра- вить течение родников по определенному руслу. Два года назад здесь было сухо. Теперь вы видите, какие могут быть результаты от людской Нерадивости, беспечности, неуменья, нежеланья работать. Земля за- топлена. Люди окружились трясинами, заранее обрекая себя на голод- ную смерть. Мы подъехали к гумну, где работали три человека. Все они были тощи, как скелеты. Одежда на всех была до умопомрачения изорвана и грязна. На току стояла веялка, саженях в пятнадцати от нее ворох о6- молоченной пшеницы. Из этого вороха самый старый (с беспомощными, бегающими глазами) насыпал в худую корзинку, подносил к веялке, опрокидывал содержимое на соломотряс, заставлял молодого вертеть. ручку веялки, потом наступала пауза, старик снова брел к вороху ит. д. Подъехавший счетовод расхохотался. Мне было грустно. Мне было жалко людей, которые не имеют никакого представления о процессе сель-- скохозяйственных работ. Они мне казались' персонажами сказки. В сказ-. ках дети попадают к бабе-яге. Она заставляет их исполнить сложную. непосильную для человека работу: «Не сделаете, изжарю вас в печке и съем». Всегда в таких случаях выручает мышка или какая-нибудь дру-- гая зверушка. Здесь положение более трагическое. Людей посадили на землю и сказали: «Работайте». А люди не знают, с какого конца брать в руки грабли, лопату. На помощь из норки не выбегает добрая мышка. Мы перетащили веялку к вороху, чего не догадывались сделать «землеробы». На гумно пришли другие члены артели. Ибрагимов пригрозил: — Я составлю на вас протокол за то, что вы почти весь свой уча- сток превратили в трясину. — Нам. некогда рыть канавы, другой работы много. — Если так будете работать, с голоду умрете. — А мы не голодаем? Мы давно голодаем. Скажите, чтоб нам дали денег. Виноваты мы, что не умеем работать? Совсем не виноваты. Животы подвело. Еле ноги таскаем. — Должны около двадцати тысяч, — вставил счетовод. В артели девяносто семь душ. Членов на это количество едоков — двенадцать. Всего из ста десятин участка засеяно только тридцать. Посевы — одна грусть. Джугара мелкая, чахлая. Просо и хлопок заросли камышом. Своей продукции, может быть, хватит на один месяц. Чем будут пи- таться девяносто семь душ в течение одиннадцати месяцев? Неудивительно, что второй год не закончены стройкой квартиры (кредиты на строительство проедаются), вполне понятно, почему члены артели ударяются в торговлю. Скупая по дешевке на кишлачных базарах цыплят и кур, везут их в Самарканд. — Куры нашего завода. Хотя на артельном дворе я не видел ни одной курицы. В углу двора свалены в кучу плуги, бороны, культиваторы. Счетовод несколько раз писал в Сельхозбанк о том, что кредиты для артели «Комзет» — выпущенные на ветер деньги. Сельхозбанк и Колхозсоюз не один раз постановляли: прекратить выдачу кредитов без- надежно убыточному предприятию. Но председатель артели настойчив. С утра до вечера обивая пороги правительственных учреждений, он находит средства. Долги артели ра- стут. Бездонную бочку не наполнишь. 16 Красная Новь № 12

Page 243

242 Р. АКУЛЬШИН

Когда мы собрались уезжать, изможденная женщина подбежала к Ибрагимозу и с мольбой ухватилась за стремя. — Я привела с собой двух коров. ‘Теперь мы все проели. У нас Фольшая семья. Муж — членом артели, а меня не принимают. Похлопо- чите ради бога. Нас провожали общим стоном: — Плохо живем. Ой, как плохо! Пришлите денег. Мы поехали по другой дороге. Я посоветовал Ибрагимову прислать в артель хорошего инструктора. — Нужно научить членов трудовым навыкам и уменью обращаться ‘с европейским инвентарем, который в настоящее время валяется неис- лользованным, словно куча мусора. * * * «1928 года, апреля 4 дня, я, нижеподписавшийся, т. Ахун-Бабаев, ‘проживающий в городе Самарканде, даю настоящую подписку в том, что, вступая членом артели «Узбекистан» в кишлаке Туркмен-Даухаш, вполне усвоил все пункты принятого устава и несу полную ответствен- ность по делам артели. Одновременно сообщаю, что не состою и не буду ‘состоять в другой артели и не лишен избирательных прав в советы. Ахун- 'БабаеЕ». Портреты Ахун-Бабаева я видел в каждой чайхане Ходжента, ЖКоканда, Маргелана и Бухары. Ахун-Бабаев, как председатель Цика Узбекистана, пользуется та- ким же авторитетом, как у нас Калинин. Потея на приемах иностранных гостей и страшно уставая на посту главы правительства, прекрасно чувствует себя в своей артели, куда он аккуратно приезжает раз в неделю. Бывший батрак, он лучше орудует кетменем, чем карандашом фирмы Гаммер. — Вот хлопок, посеянный Ахун-Бабаевым, — говорит председа- тель артели. Хлопок в артели «Узбекистан» в рост человека. — В беседке — плита, сложенная Ахун-Бабаевым. (Я видел эту плиту: прекрасная.) — В прошлом году, если 6 в этой местности заблудилась лошадь, в неделю ее нельзя было бы отыскать. Расчищая участок, мы собрали ‘три тысячи снопов колючки, выкорчевали несколько сот возов пней. В колхозе есть школа. Учительница, улыбаясь, рассказывала: — Упоашивая меня поехать на службу в артель, Ахун-Бабаев товорил: «Поезжайте, поезжайте, там у вас будет хорошая комната: < полом и потолком». Мы сидели в этой комнате, а в соседней щелкал перепел — люби- ‚мая птица узбеков. Председатель принес арбуз невиданных размеров: — С своего огорода. Таких крупных собрали триста штук. Председатель водил меня в оранжерею. Дал мне семян кендыря, кофе и английской ворсянки. — Посей ворсянку, богатым будешь. Колючие крупные шишки ворсянки требуются для суконных фаб- рик. Ворсянка прежде культивировалась главным образом в английских колониях. В Узбекистане она растет в диком состоянии. Но шишки та- кой ворсянки мелки и для эксплоатации неудобны. — Кендыря в этом году мы попробовали посеять немного. Растет -очень хорошо.

Page 244

В КОЛХОЗАХ ПОД САМАРКАНДОМ 243 Я видел стебли этого замечательного растения. (Они в два раз: выше человеческого роста.) Кендырь — единственное из растений, во. локно которого может быть превращено в хлопкообразную массу для изготовления чесучи и коверкота. Кендырное волокно не гниет в воде Представители ВСНХ говорят: — Нужно каждый стебель кендыря взять на учет. Я думал: «Если членом колхоза — глава правительства, значит колхоз полу: чает беспрепятственно кредиты в неограниченном количестве. Имея Е своем распоряжении большие средства, члены артели ведут образцовс хозяйство». Мои предположения оказались преждевременными: артель должна всего четыре тысячи. — Задолженность будет погашена в срок, — с гордостью сказал пред- седатель, грамотный, пожилой узбек невысокого роста. Уезжая из колхоза, об одном я продолжал беспокоиться: мне каза- лось, что хлопок не успеет созреть. По всем приметам осень предвиделась ранняя. *„* Я слышал много рассказов о неудачных опытах организаций жен- ских артелей. Поэтому понятен мой трепет в тот момент, когда я подъез- жал к женской артели Паст-Даргомского района. Ибрагимов предупре- дил меня: — Имейте в виду, что женщины первого набора разбежались. Все они были из ближайших кишлаков. Все они артельный провиант (яйца, овощи, хлеб) растаскивали по своим родным. Когда им сказали: «Этого нельзя делать: в артель поступают работать, а не жить на готовое», они ответили: «Мы не умеем работать», и, захватив свои пожитки, возвра- тились восвояси. После этого были набраны другие женщины. В помощь и для руководства в артели живут двое мужчин. По дороге нас остановил землемер. — Скажите, чтоб председательница женской артели (она же деле- гатка) приехала в здешний кишлак по неотложному делу. Тут один тата- рин женился на русской и теперь заставляет ее надеть паранджу. Б ет ее. Говорит: «Закрывайся, а то зарежу. Все закрыты, ты одна открыта. На. тебя все глядят». Ревнивец, наверно. Когда мы приехали, нам сказали: — Председательница ушла из артели. Мы выбрали председателем мужчину: лучше будет. Женщин у нас теперь только трое. У артели хороший сад. В этом году был сильный урожай. Но период опрыскивания деревьев совпал с бегством членов первого набора. Уха- живать за садом было некому, и всю завязь уничтожили черви. Доходность артели в будущем — от птицеводства и молочного хозяй- ства. В настоящее время уже имеется сто породистых кур и шестьдесят индюшек, для которых построен прекрасный птичник. Постройки воз- никли в последние два месяца, благодаря стараниям временно прико- мандированного к артели представителя Наркомзема. Он молодой, энер- гичный, по национальности украинец. Артели отпущен кредит для покупки двадцати коров. За ними уже уехали. Сейчас спешно достраивается коровник. Инструкторша по молоч- ному хозяйству ждет с нетерпением, когда прибудут коровы. — Тогда никто не убежит из артели. До сего времени некоторые уходили потому, что, не получая доходов в артели и не имея права тра-. 1 *

Page 245

биароинаавонаанивяиаивава аира 244 Р. АКУЛЬШИН ИВО ЕЕ ЕВЕ ВЯ ВВ ЗАЖИВО ИЕН ВИ тить На питание деньги, получаемые на строительство, вынуждены были толодать. | На прощание я сказал украинцу: — Если вы проживете здесь еще месяца три, за будущее артели можно не беспокоиться. * * * И вот мы снова возвращаемся в «Искандег». Солнце клонится к за- кату, но еще не прикоснулось к горизонту. Я еду впереди. Колхозник осторожно спускается под гору. В лощине речка, заросшая травой. Лишь вдоль мостика чистая полоска воды. Длинная тень от меня и лошади падает на воду. Справа виднеются сизые горы Гиссарского хребта. Мы едем шагом. Вот уже незаметно наших теней: солнце заходит. Мы во дворе совхоза. В конце прямой дороги между высокими яблонями рдеет шафрановый закат. В саду трещат кузнечики — неутомимые музы- канты дня и ночи. (Когда немного отвлечешься от их концерта, неумолч- ный треск кажется металлическим свистом фабричных колес.) Над зеленым хаузом мелькают бесшумно летучие мыши. Трудно уловить в по- лете форму этих странных животных: очень быстры и неожиданны их повороты в воздухе. Не шуршат тростники над арыками. За садом, в ка- зарме совхоза, гармошка «Коробейниками» напоминает о русской деревне. Ибрагимов говорит: — Я вам показал куски жизни. Вы видели и слышали, может быть, много печального. Но не забудьте: это эксперименты, это желание жить по-новому, это нащупывание тропинок к тому, что называется прекрасным, счастливым будущим. — Спасибо вам, Юсуф Ихсанович! Я знаю: мы будем друзьями. Начало октября 1928 г. Искандер.

Page 246

ЛИТЕРАТУРНЫЕ КРАЯ Пролетписатель начального часа. (Ф. М. Решетников). А. Дивильковский. 1. Зов до зари. Решетников в эпоху народничества был одним из самых популярных писателей, несмотря на все признанные недостатки художественной формы его «романов» !). При этом главным (иные, как С. Венгеров, считали даже— единственным) основанием его славы были его «Подлиповцы», почитав- щиеся за одну из поразительнейших картин мужицких бед и страданий. Словом, — столп народничества, как идеи крестьянской по преимуществу. Понятно, что с увяданием народничества стал тускнеть и интерес к Решетникову. И к нашему, советскому, времени он состоит на положе- нии полузабытого писателя, едва ли не с историческим лишь значением. Приходится доказывать, что подобного полузабвения Решетников вовсе не заслуживает. Что он и по-сейчас во многом является живым, необычайно ярким писателем, который даже в иных, чисто художествен- ных — как это ни странным может показаться — отношениях может слу- жить поучительнейшим образцом. Что всякому советскому, а в особенности пролетарскому писателю нельзя не быть знакомым с Решетниковым, нельзя не изучать его пристальнейшим образом, наряду с более, чем он, крупными «классиками», чисто буржуазно-дворянскими. Что у него име- ются в высшей степени Ценные черты так называемого «мастерства», где он безусловно превосходит этих классиков,—- пускай в остальном, и весьма существенном, все же безусловно им уступает. И в первую очередь крайнего нашего интереса заслуживает Решетни- ков со стороны содержания своих повествований. Надо прямо сказать, что в этом смысле друзья-народники из числа его критиков и литературных историков проглядели самое главное. В творчестве Решетникова мужик, деревня — вовсе не характерны, как предмет изображения. Кроме тех же «Подлиповцев», еще лишь два-три очерка относятся к деревне (замечатель- ны из них «Картины обозной жизни»). Что касается самих «Подлиповцев», то они столько же картина вымирания захолустной деревни при конце крепостного права (часть 1, «Пила и Сысойка»), сколько и трагически- широкое изображение жизни бурлаков на Каме (часть 2, «Бурлаки»), куда гибнущие мужики бегут, как к последней надежде спасения, и где не менее верно гибнут. Словом, поразительный «фильм» из жизни проле- тариата тогдашней, ранней, поры, поры накануне так называемого «осво- бождения крестьян», когда пролетарий, с одной стороны, еще непосред- 1) Четыре издания его сочинений до 1904 г.

Page 247

—

246 А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ

ственно был связан во всей своей массе с крепостной деревней, и с другой стороны, заодно со своим хозяином-капиталом задыхался в тисках поме- щичье-царского феодализма. Нам интересней всего, что сам автор «Подлиповцев» именно эту бур- лацкую, примитивно-пролетарскую сторону повести выдвигал на первый план, а не мужицкую. В сопроводительном письме Некрасову, как ре- Лактору «Современника», при отсылке рукописи Решетников говорил: «Зная хорошо жизнь этих бедняков, потому что я 20 дет провел на берегу реки Камы, по которой весной мимо Перми плывут тысячи барок и идут десятки тысяч бурлаков, я задумал записать бурлацкую жизнь, с целью хоть сколько-нибудь помочь этим бедным труженикам». Таким образом даже в наиболее прославленном, как чисто-народническое, своем произве- дении Решетников может быть признан за первого по времени пролетар- ского писателя. И это — при самом начале хозяйственного господства капитализма в России. И это — когда пролетарий не только находился на заре своего идейного пробуждения, но еще перед зарей, ибо сам толь<о- только еще стал выделяться из утробы крепостничества. Но в других своих произведениях Решетников уж прямиком вы- стулает в роли, так сказать, присяжного изобразителя рабочей жизни, главным образом горнозаводских рабочих Урала. Достаточно указать. в этом смысле, что и дебютировал он на писательском поприще очерками «Горнозаводские люди» в газете знаменитого в своем роде Булгарина (ка- кая ирония истории!) «Северной пчеле». Затем из больших его произведе- ний роман «Глумовы», роман «Где лучше» и неоконченный роман «Горнора-. бочие» посвящены целиком изображению пролетарского быта от Урала до Питера. Конечно, все в том же безнадежно-мрачном тоне, как оно и подо- бало, впрочем, при величайше х еще неразвитости рабочего движения. Если же в творчестве писателя немалое место затем занимали и повести из жизни интеллигентных тружеников, особенно женщин (роман «Свой хлеб»), то ведь это был тоже своего рода городской пролетариат, давимый капиталом. А во-вторых, как показывает «Что делать» Чернышевского, роман, лишь несколькими годами предшествующий писаниям Решетникова, участь освобождающейся женщины была тогда в особенности связана с наемным трудом даже среди мелкой, демократической буржуазии. Недаром у Чер- ныщевского его утопический социализм проявляется тут в «производствен- ной ассоциации» именно рвущихся из рабства женщин. Решетников здесь— лишь более или менее верный ученик Чернышевского. Еще красноречивее, однако, то, что самая биография Решетникова с ранних лет показывает определеннейшую установку по той же проле- тарской линии. Будучи, правда, сыном почтальона, т. е. крепостной клячи царского государства, клячи, по своему низкому положению лищен- ной даже «чина» (почтальонов в Перми имели право драть розгами почтмей- стеры за вину и без вины), будучи воспитанником дяди, выбравшегося из таких же почтальонов в первые, низшие «чины», Ренстников обнаружил определенное тяготение к соседнему металлозаводу Мотовилихе, столь слав- ной и в наше время. Сюда он дважды бежал ребенком от дядиных и школь- ных побоев: «мастеровые» укрывали и кормили его. «Мне так понравилась, — пишет он, — простота ихняя, что я хотел на всю жизнь остаться у них». Позже, 18 лет, кончив уездное училище и переехав с дядей в Екатеринбур!', где получил в уездном суде место помощника столоначальника горнорабо- чего ‘стола, он, повидимому на почве тиательного изучения бумаг этого стола и безобразий, творимых над рабочим людом («когда я бывал дежур- ным, то рылся везде, где ие заперто, и узнал здесь очень многое»), сошелся с одним выдающимся «мастеровым» Екатеринбургского монетного двора.

Page 248

ПРОЛЕТПИСАТЕЛЬ НАЧАЛЬНОГО ЧАСА 241 Жаль, что не сохранилось ни фамилии этого мастерового, ни вообще фак- тов его жизни, но, по свидетельству самого Решетникова, он имел перво- степенное влияние на всю вообще дальнейшую жизнь последнего и на писа- тельскую в частности. «Он очень любил Ф. М., знакомил его с бытом рабо- чего люда, советовал ему жить честно, не якшаться с пьянчужками и взя- точниками»!). Он же внушил ему мысль «делать пользу бедному человеку»— рабочему прежде всего — путем литературной деятельности. Правда, у Решетникова и ранее были попытки к последней, но только с этого зна- комства у него проявляется резко обличительная струя. В 1861 г. он пишет рассказ «Скрипач» из заводской жизни и замечательную до сих пор драму «Раскольник», которую удалось напечатать только в 1917 г. (в «Невском альманахе»). Здесь горные рабочие дореформенного времени выступают с настоящим революционным — для того часа — оттенком, в виде бегства с заводов в лес, к раскольнику-отшельнику. Религии тут весьма мало, а главное дело — страдания рабочих, их массовый протест и порыв к сво- боде. Необходимая литературная оговорка: форма произведения, конечно, очень еще слаба, особенно стихи, вернее вирши, которыми сплошь написаны речи старца-раскольника. В это время писатель уже вернулся в Пермь, где прогулки на Мотовилиху — олять его любимое развлечение. Он, по словам Г. Успенского, «узнал здзсь всю подноготную жизни заводского рабочего», записал в дневнике множество встреч и рассказов «с обычною ему обстоятельностью» ?). Переехавши ззтем в Питер, Решетников таким образом в своих писа- ниях только реализовал темы, накопившиеся у него ранее, на родине. Но дважды он из Питера наезжал в Пермь и каждый раз «освежал» свои пролетарские источники творчества. Г. С. Десятов, опрашивавший многих его родных и знакомых уже в конце Х[Х века, с их слов рассказывает например об одном из таких приездов: «Более всего его привлекало Усолье, столица (тогда) соляного царства. Сюда во все времена года, а особенно весной, стекался на заработки простой люд со всей Пермской, Вятской, Вологодской губерниу. Местное население Усолья (очевидно, постоянные рабочие-солевары. А. Д.), добродушное и трудолюбивое, пользовалось особыми симпатиями Ф. М. Он думал написать роман из жизни Усолья до уничтожения крепостного права. Фабулой должна была служить любовь дочери управителя к простому рабочему, самоучкой выучившемуся гра- моте и значительно развившемуся умственно самообразованием. Много выдающихся фактов из действительной прошлой жизни Усолья было запи- сано и разработано Ф. М. для романа тут же, на месте... Для большего ознакомления с простым народом Ф. М. ходил по промыслам, кабакам, ба- зарам, ел, пил, спал с простым людом, везде и все записывая в свою 0бъЪ- емистую записную книжку». Роман этот не нашел осуществления, остались в бумагах Решетни- кова только кое-какие сухие, мелким почерком, записи, скорей статисти- ческого характера. Но яркий свет на определенно-пролетарскую линию его творчества бросает «история развития» другого подобного же романа, на этот раз из жизни излюбленной Мотовилихи, под заглавием «Горнорабо- чие». Только 1-я часть его была напечатана в «Современнике», во 2-й, фе- вральской, книжке 1866 г. Последнее обстоятельство придает судьбе романа особый, тоже «трагический» оттенок. Ведь в апреле 1866 г. некрасовский «Современник» был навсегда прихлопнут тяжкой лапой Муравьева-ве - 1) Г. Успенский, Биография Решетникова. 2) Я не мог узнать, где делся этот дневник Р., бывший в руках Г. Успенского и позже — М. Протонопова, по последнему биографу С. Венгерову уже в подлиннике неизвестный. \

Page 249

ООН хранит ричи чип ранчо чо ии пива ии читая нина чинно роди ри и чит пи ририраичний А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ 248 роли рню нина иананирппаниираниницинианиипонаннаивонариванранавнниа ипподрома шателя. Правда, ближайшим поводом закрытия был выстрел Каракозова в царя Александра ЦП. Но уже с осени 1865 г. Некрасову было ясно, что дни журнала сочтены. Под этой нависшей грозой удивительно, как могла проскочить и 1-я часть пролетарского романа, где жизнь горнорабочего рисуется как ежедневное скопление беспросветных мук и гнета, а горное начальство — как сплошные насильники н злодеи. Понятно, с другой сто- роны, что продолжение такого романа и такого журнала оказа- лось невозможным. Ниже мы еще не раз будем обращаться к этому заме- чательнейшему, хоть и неконченному, роману Решетникова. Сейчас зай-. мемся перепиской автора с редакциями в момент подготовки произведения к печати '). 10 июня 1865 г. он пишет из Перми редактору журнала «Русское сло- во» Благовещенскому: «Был я на четырех заводах, находящихся в Пермской губернии. Ра- ботал на Мотовилихе в литейной фабрике, да чуть меня не зашибло воро- том. Работать можно только в крестьянской одежде: я работал под именем семинариста, готового поступить хоть в рекруты. Смеху надо мною было много... Буду писать роман «Семейство Глумовых», в двух частях, из горнорабочего быта, Некрасов с братией могут успокоиться на счет того, что из бывшей в их редакции статьи (? А. Д.) «Горнорабочие» в роман попадет очень немного...» Отсюда видно, что в тот момент уже начало «Горнорабочих» было готово и отправлено в «Современник». Для подготовки же их окончания и для написания нового пролетарского романа «Глумовы» автор проделал истинно героический подвиг: сам работал на заводе, и притом — скрываясь, или — говоря по-нынешнему — под строгой конспирацией! Факт этот остается до сих пор совершенно не известен в биографиях Решетникова, что объясняется исключительно предубеждением биографов- народников в сторону чисто мужицкого «народа» и отмахиванием их от пролетарского по существу облика писателя. Между тем самый прием «конспирации» пахнет уже определенно будущей революционной «техни-- кой» работы. Конечно, прямых указаний на революционность Решетникова повидимому не сохранилось. Но ясно, что не только из-за лучшего, беспре-- пятственного ознакомления с бытом Решетников прятался перед рабочими под маску какого-то прогорелого поповича, а также — из страха началь-- ства и шпионов, которые не дали бы сотруднику таких журналов лезть так близко в волнующуюся уже массу. А что она сильно в тот момент волновалась, вплоть до стачек, видим хотя бы из упомянутых очерков Ре- шетникова «Горнозаводские люди» в газете «Северная пчела». Другое письмо, уже к самому Некрасову, от 2 сентября того же 1865 г. гласит: «Я написал 1-ю часть романа «Горнорабочие», и из того очерка, который был в редакции «Современника», оставлено только 11/. ли- ста. По моему мнению, этот роман, задуманный мною еще в Екатеринбурге в 1861 г., будет лучше «Подлиповцев», потому что я проверил ныне сам себя на заводах. В 1-й части заключаются крепостные горнозаводские и за- вязка романа, во 2-Й — казенные (рабочие. А. Д), в 3-й — вольные». В другом письме к Некрасову говорится еще о романе: «В «Горнорабочих» больше страданий, чем в «Подлиповцах»: это — каторга, только в другом виде» ?). Из 3-й записки Некрасову видно, что «Горнорабо- чим» в смысле картины настоящей рабочей жизни автор придает все же гораздо большее значение, чем «Глумовым». 1) Переписка хранится в Публичной библиотеке в Ленинграде. *) Это письмо — черновик; иместся примечание автора о существенных изме- пениях (очевидно тоже — «консиирация») в посланпом Некрасову беловом письме.

Page 250

ПРОЛЕТПИСАТЕЛЬ НАЧАЛЬНОГО ЧАСА 249 \ Ясно, что роман, так основательно и с такой, можно сказать, стра- стью подготовлявшийся, был прерван лишь внешнею силой террора Алек- сандра Ги стал затем немыслим к напечатанию вообще. Интересно отме- тить, что задуман он, по словам автора, опять-таки в 1861 г., ив Екатерин- бурге, т. е., очевидно, под прямым влиянием неизвестного наставника из «мастеровых Монетного двора». Останавливаюсь столько на романе «Гор- норабочие» потому, что здесь, повидимому, мы имеем дело с настоящим апо- геем творчества Решетникова, апогеем, на котором оно потерпело болез- ненное крушение. Ибо ни одновременно печатавшиеся «Глумовы», ни позд- нейшее «Где лучше?» не дают той смелой и резкой постановки вопроса. Все же прочие произведения Решетникова до его скорой смерти в 1871 г. как бы намеренно избегают чисто пролетарских тем. Лишь посмертный очерк полупрозаического вида «Осиновцы» затрагивает опять-таки жизнь рабо- чих Мотовилихи. Следовательно, факты дают существенно иной облик покойного пи- сателя, чем установился в либерально-народнической литературе. Облик, гораздо более нам родной'и близкий, можно сказать, чрезвычайно прибли-\ жающийся к нашей рабочей революции. Это ничуть не означает, конечно, чтобы Решетников вовсе не был народником по общему напра- влению, или чтобы он (тем более) был заправским пролетарским ком- мунистом 60-х гг., или даже вообще — рабочим революционером, хотя бы в духе француза Бланки. Нет, разумеется, он идеологически не был выше вождей и даже средней толпы интеллигентных, точнее — мелкобуржуаз- ‘ных, демократов и революционеров своего периода. Если угодно, он во мно- гом даже не достигал общего уровня «передовой» тогдашней идеологии, ибо был для этого недостаточно развит, как «самородок», выходец из слишком темного, захолустного общественного угла. Но в одном отноше- нии он безусловно шел впереди всех — хотя это и не сознавалось отчетливо ни им самим и ни кем из его современников: он стихийно, инстинктивно являлся выразителем еще всею массой погруженного в предрассветную' дремоту рабочего класса, того класса, которому велением истории суждено было, однакоже, стать двигателем грядущей революции и против помещичье- го царя и против тоже едва вылупившейся, но уже безмерно хищной бур- жуазии. Его не поняли вполне (и сам себя он не в силах был понять) в его время, лишь могли почувствовать тоже стихийно и инстинктивно исходя- щую из него необычайную, непонятную тогда силу «подземного» пролетар- ского протеста. Только мы сейчас вполне можем оценить эту сторону не- примиримого и беспощадно-мрачного решетниковского «пафоса» и дать ему надлежащее место в ходе развития русской литературы и нашего револю- ционного сознания вообще. С собственно литературной стороны, со стороны «формы», как сейчас принято выражаться, место Решетникова тоже в высшей степени своеоб- разно. Начать с того, что почти все (за исключением, кажется, одного Не- красова, зато узнавшего его ближе всех, да отчасти лишь — Г. Усленского) народники-писатели, оценивавшие его, т. е. «оценщики» наиболее друже- ственного писателю лагеря, в один почти голос не признают за ним вообще никакого чисто-художественного дара. «Прямо смешно называть романы Решетникова романами», — говорит, например, в 1868 г. П. Ткачев, т. е. наиболее «марксистский» из народнических критиков, который лучше других уловил определенно-пролетарский уклон писателя. Почти то же и Гл. Успенский, то же — и Скабичевский, и редактор Благовещенский, в письмах. Но резче всех отзывы С. Венгерова, который в лучшей по испол- нению вещи Решетникова, в «Подлиповцах», видит одно: «скотоподобные герои...» «чудовищное вырождение...». Т. е. не только нет вопроса о худо-

Page 251

Аааа наионииноаннапониааиннивнаинриианирпинииииониининионининананинианно 250 А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ жественности, но — прямая, мол, литературная клевета на столь дорогих народническому сердцу мужиков. Популярность Решетникова срёди народ- нической интеллигенции Венгеров объясняет лишь временными обстоятель- ствами: покаянным настроением ее перед страданиями «народа» и кстати подвернувшейся, хоть и преувеличенной через край картиной этих стра- даний в «Подлиповцах». Словом, народничество пришло в результате к полному в сущности ` осуждению писателя с чисто-художественной стороны. И как это ни страино на первый взгляд, но из либерального лагеря,--враждебного и народникам и «Современнику» 60-х гг., и самому Решетникову, — мы имеем гораздо более беспристрастный и верный отзыв о художественном его даре. Правда, отзыв принадлежит «спецу» своего дела, одному из крупнейших художни- ков-классиков так называемого «русского реализма» (т. е. буржуазно- дворянского), И. С. Тургеневу. В воспоминаниях о Белинском (1868 г.) Тургенев со своей литературно-художественной по преимуществу позиции попадает, можно сказать, в самое сердце вопроса. «Как бы порадовался Белинский... — говорит он (огромная в данном случае смелость!), — трезвой правде Решетникова, И, как бы нарочито под- черкивая, что «трезвая правда» понимается именно в художественном, а не в каком ином смысле, он тут же сопоставляет Решетникова не с кем иным, как со Львом Толстым, Островским, Писемским и Салтыковым. Т.е. за эту по крайней мере сторону художественного дара не обинуясь возводит автора «Подлиповцев» на самый признанный Парнас реализма. `Да и понятно; трезвая правда — это высшее, что можно поставить в пох- валу художнику-реалисту. Следовательно, и здесь не следует без возраже- ния принимать на веру народнические отзывы о Решетникове, как писа- теле. Прибавлю однакоже, что у того же Тургенева в его письме к поэту Я. П. Полонскому (тоже от 1868 г.) имеется и более точное определение, так сказать, границ решетниковской художественной силы и тоже в высшей степени верное, причем на этот раз сходящееся значительно и с мнением народников. Интересно, что это зараз — и мнение Тургенева (довольно презрительное) о писателях-народниках вообще. «Способности нельзя отрицать во всех этих Слепцовых, Рещетниковых, Успенских и т. д., — но где же вымысел, сила воображения, выдумка где? Они ничего выдумать не могут—и, пожалуй, даже радуются тому; Здак мы, полагают они, ближе к правде. Правда — воздух, без которого дышать нельзя, но художество — растение, иногда даже довольно причудливое, которое зреет И развивается в этом воздухе. А эти господа — бессемянники и посеять ничего неё могУуТ». Оставив в стороне барско-либеральное высокомерие Тургенева, про- рывающееся.в особенности в последних словах («семя»-то народники, ко- нечно, сеяли, но крайне неприятное либералам!), признаем однако, что две эти выдержки в общем дают наиболее верную характеристику Решет- никова в художественном смысле из числа когда-либо высказывавшихся. Совершенно правильно, что он был крайним проявлением того взгляда на безыскусственность или малое значение «выдумки», который пошел на. деле‘от отца народничества Чернышевского (ср. его’ «Эстетическое отно- шение к действительности») и превратил всю почти народническую белле- тристику по существу в нечто противоположное истинному художеству — в публицистику образными средствами. Это ничуть не говсрит за то, чтобы у «Решетниковых, Г. Успенских и т. д.» не было огромных природных данных в художестве, либо чтобы их «образные средства» подчас не выли- вались в поразительно яркие и сильные картины, портреты, драматические

Page 252

ЧЕН ООО опора ПРОЛЕТПИСАТЕЛЬ НАЧАЛЬНОГО ЧЛСА 251 ; моменты. Но это означает с другой стороны, что все же Тургенев, как мастер в художестве, совершенно прав; решающее значение здесь имеет именно «выдумка», т.е. творческий замысел, который вовсе не валяется сам собой на путях и распутьях действительности, а потому оттуда и не может быть, так сказать, без труда, без творческого усилия, прямиком подхвачен, ко- пирован, фотографирован. Главное в художественном произведе- ний все же — от самого художника, активного творца, т. е. прояви- геля и собирателя рассеянных элементов жизни, а не пассивного лишь подражателя ей. Решетников же, стоя на крайнем крыле народниче- ских художников слова, понимал здесь свою роль в высшей степени на- ивно, как какого-то Пимена-летописца, пишущего, так сказать, под дик- товку самой жизни все, что лишь уловит ухо, увидит глаз. Вот почему его несомненный, исключительный по силе дар «трезвой правды» (тургеневское слово здесь даже слишком слабо) оказывается в одно и то же время и огром- ным достоинством, и не меньшим недостатком. Замечательно, что спор этот между либеральными «отцами» и демо- кратическими «детьми» — причем на стороне «отцов» был несомненный общий перевес непосредственно-художественных дарований и следователь- но ближайшего понимания искусства, как такового, а на стороне «детей» историческая правота в направлении, в применении искусства, в его рево- люционном содержании, — спор этот в новых условиях возвращает нас отчасти к исходной точке развития теории новейшего искусства, ко вре- менам Дидро и Лессинга. Ведь Лессинг и Дидро как раз спорили (и притом во имя жизненной правды!) с представителями тогдашнего «классицизма» — < Буало, Вольтером —о том, что художество отнюдь не простая копия при- роды, не «искусное ей подражание», следовательно не пассивная работа, а нечто большее. Лессинг на этом именно пути спора с классицизмом развил все основы новейшей литературной теории (опираясь преимущеетвенно на Шекспира), где и Пушкин и Белинский являются только его учениками. Сейчас не место излагать подробнее завоевания Лессинга и его поэтических и критических последователей, ограничусь лишь краткими указаниями на суть этой плодотворнейшей реформы. Произведение искусства здесь представляется, конечно, черпающим свои образный материал из действительности, из жизненной правды прежде всего. Но на этом необхо- димом фундаменте строится оно, как некоторый законченный в себе ор- ганизм, исходя из единой авторской (чисто-конкретной, образной) идеи и творя все части, все типы, все драматические столкновения строго соразмерным путем из мощного первого, конечно, тоже реально- правдивого замысла. Произведение тогда только и живет на наших глазах удивительно цельною, свободною и энергичною жизнью, словно бы в самом деле новое создание самой природы, иногда кажущееся более живым, лучше выражающим реальную борьбу интересов и лиц, чем это дается по- вседневностью вокруг нас. Творческий организм — вот как вкратце фор- мулируем мы существенное содержание этого лессинго-гегеле-белинского (и пушкинского) взгляда на произведение искусства. Чернышевский и народники сделали несомненнейший шаг назад от этого взгляда. Как это ни удивительно, но они тут оказывались в одном лагере с так называемым «ложно-классицизмом» именно в том отношении {в других они стояли, конечно, на прямо противоположных точках), что пол- ны были недоверия к самостоятельному творчеству художника, требуя от него, как и классицизм, лишь пассивной передачи «природы» (активность писателя сдвигалась в сторону нарочитого «направления», вне-художествен- ной тенденции). В результате — падение художества до уровня служеб- ного аппарата для целей (в случае наших народников) «просветительства»,

Page 253

А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ 252 пропаганды научной и политической. Между тем как подлинное, свобод- ное искусство, искусство, как творческий организм, обладает, даже приме- няемое для подобной просветительной пропаганды, несравненно более мощными средствами воздействия на людей, чем низшая разновидность — искусство публицистическое. , Повидимому, все это сейчас азбука художественной теории. Но при- ходится и в наше время повторять ее, ибо и в нашей обстановке возрож- дается, с одной стороны, взгляд на художество, как на весьма легкий род какой-то беллетристической корреспонденции чисто агитационным или пропагандистским заданием, а с другой стороны — как на самодовлею- щие какие-то «формальные» лишь упражнения в так называемой поэтиче-. ской технике. Ни то, ни другое. Ни агитка образным путем, ни чистая форма или техника. Форма — вещь крайне, существенно важная, но крепко спаянная с идейным содержанием, более того: порождаемая лишь содер- жанием. Но и содержание — не значит просто голое, отвлеченное «зада- ние» из текущих газетных лозунгов, а конкретная, из жизни от- крытая, творчески воссозданная, живая картина-идея, воплощающая в себе двигательную энергию жизненной (классовой по существу) борьбы в данный исторический момент. Общая картина, полная смысла и огня, а не ходячая фраза, — вот что такое содержание. `Форма его вытекает из него, как удачное во всех частях исполнение вытекает из верного, богатого замысла. Потребности изложения несколько отвлекли нас в сторону общих теорий от частной нашей задачи — творчества Решетникова. Но это помогает нам правильно взвесить элементы его огромного дарования и выделить, что крайне ценно для нас и до сих пор, а что — неизбежная дань исторической ограниченности тогдашнего народнического, мел- кобуржуазного течения в литературе и, как таковая, подлежит острой критике. Итак, старик Тургенев, хотя и либерал, но в общем правильно судил 0б особенностях таланта Решетникова. У последнего нет главной черты истинного художества: вымысла, архитектурного замысла. Зато сравни- тельно второстепенное данное, — но, подчеркиваю, тоже абсолютно не- раздельное с истинным художеством, а именно — способ передачи, «манера письма», самый язык образов, каким говорит нам художник, вкратце— художественный стиль Решетникова необычайно верен с природой и жи- знью, неподражаемо выразителен. Пусть нет у него мало-мальски вырабо- танной канвы, плана, — еще глубже сказать — развитой личной драмы внутри его «летописных» повествований, а потому, — как правильно отме- чал уже народник П. Ткачев в 1868 г., — нет и героев, нет ярких типов, ибо герои и типы высказывают себя естественным порядком только в от- четливом ходе личной драмы (а она, в свою очередь, должна отчетливо отра- жать ход общей, широкой, т.е. классовой, драмы общества). Пусть прав тот же Ткачев, все от этого у Решетникова приобретает слишком нередко ха- рактер какой-то бледной повседневности, тягучего рассказа о множестве: мелких происшествий, то-и-дело повторяющихся и самих по себе незначи- тельных. Но тем более ярки и потрясающи отдельные моменты его расска- зов, моменты, где «трезвая правда» всероссийского гнета, губящего, как бесчувственный жернов, тогдашнего темного полупролетария в массе, на- ходит небывало верное воплощение. Почему именно эта черта небывалой верности с жизнью’ особенно поражает Тургенева, который все же в свое время, в молодости, когда сам еще находился в русле демократических идей, немало сделал в смысле едкого, неприкрашенного изображения ежедневного гнета крепостниче-

Page 254

ПРОЛЕТПИСАТЕЛЬ НАЧАЛЬНОГО ЧАСА 253 ства, в особенности над безземельным и безработным слоем деревни («За- писки охотника»)? Вещь понятная; ни Тургеневу, ни самому Пушкину, вследствие их социального положения, не удавалось изображать этот хозяйственный и политический гнет так до конца полно и беспощадно, как сыну угнетаемой массы Решетникову. По той причине, что они не могли ни почувствовать так «исчерпывающе» верно, как он, на своих боках, ни так близко подойти ко всей массе до наиугнетеннейших слоев ее, ни, в особен- ности, изобразить все это, так «начисто» ненавидя гнет и угнетателей и так непосредственно, чутьем зная куда именно направлять стрелы ядови- той правды, чтобы разить больней и вызывать максимум действия на мас-. сового, т. е. максимально «внимательного», читателя. Тургеневым и Пуш- киным слишком много приходилось щадить и жалеть... в лагере эксплоата- торов. А Решетникову — разве лишь сдерживать себя, да и то — в силу цензурных соображений. Пример: в том самом письме Благовещенскому, которое нами цитировано выше, он пишет по поводу нового романа, что он «будет лучше «Подлиповцев», только я боюсь таких господ, как, например, Строгановы, Демидовы и прочие дармоедь» (т. е. хозяева уральских заводов, колоссальнейшие из тогдашних богачей и вме-. сте приближеннейшие, властные сотрудники царя). Ни подобной фразы, ни — главное — подобного скрытого чувства, ни внушенных им образов с затаенным проклятием в душе не встретите у Тургеневых. Революционное. (по своей невыраженной сути) чувство — вот что отделяло целой стеной Решетникова от художества либеральных «отцов». И это революционное чувство и эта трагическая «правда» образного языка такую острую степень получают именно от пролетарского содержания «романов» Решет- никова. Никто из народников тоже не мог сравниться с ним по предельной полноте этих чувств и этих художественных образов, этой «формы» — по той же опять-таки причине, что и в случае либералов. Народники чисто крестьянского крыла (лучше сказать: подавляющего их фронта) гораздо более Рещетникова, идеолога неимущих пролетариев прежде всего, скло- нялись К «мягкому» жалению мелких собственников крестьян, а отсюда и вообще к бессознательному соглашательству со всем имущим, капиталистически-помещичьим миром. Решетников же — в меру своего момента и социального положения — представлял в общедемократической симфонии ноту ничего не щадяшего пролетариата. Таков классовый сек- рет его «трезвой правды», как художественной формы. В ней он имел не первостепенное само по себе художественное орудие (первостепенное — архитектура произведения, у него слишком слабая), но по тогдашним вре- менам орудие беспримерно сильно действующее. 'Да и по нашим временам почти еще не достигнутой силы. Нет сомнения, что появление Решетникова с его дубинообразной, но сокрушительной, ядовитой критикой новых, подновленных на капита- листической основе порядков, представляет собою поучительнейший пред- мет в нашей литературной истории. Рабочий класс едва-едва еще нарож- дался в смысле современного крупно-промышленного пролетариата. Он только что становился еще «классом в себе», по определению Маркса, т. е. только что выливался в отдельный класс, решительно враждебный классу капиталистов и решительно разнившийся от классов старинных, крепо- стнических, трудового крестьянства в первую голову, откуда преимуще- ственно произошел. И вот ранее каких-либо даже еще намеков на переход пролетариата к «классу для себя», т. е. к периоду сознательной организа- ции для хозяйственной (стачками и прочим), а затем и настоящей рево- люционной борьбы за власть и за новый, социалистический строй, ранее этого— из чужого все-таки, хотя и сопредельного, трудящегося слоя мел-

Page 255

254 ‚ А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ кой буржуазии — является «по неизведанным путям» истории упорный и пламенный выразитель пролетариата. Является певец (если можно Ре- шетникова называть так при его лишенной всякой внешней поэзии форме) его безмерных, повседневных страданий. Можно сказать, что в этом факте видимого предварения «естественной» исторической линии развития уже как будто слышится отзвук всего «форсированного» хода будущей борьбы нашего пролетариата сразу против царя с помещиками и против капитала — мимо чисто-буржуазной свободы (лучше сказать: в быстром скачке сквозь нее) — путем союза с революционизированными Пилами да Сысойками деревень, к социализму. Конечно, Решетников до такой степени был сродни тогдашнему низ- кому уровню пролетариата, что не дорос в умственном отношении даже до тогдашнего, народнического, утопического социализма. По крайней мере ни в сочинениях, ни в письмах его вы не найдете социалистических выска- зываний (кроме некоторых намеков, например, в «Подлиповцах»). Он всюду перед нами скорей в одежде (чуть не сказал: в маске) рядового, даже робко умеренного прогрессиста и «просветителя» 60-х гг. Но тем не менее, — а правильней сказать — именно эта недоразвитость плечо в плечо с массой и сделала его как бы незаменимым органом «класса в себе» в переходе на высшую ступень «класса для себя», — т. е. ранее, чем чай- ковцы в начале 1870-х гг. и даже ранее, чем каракозовцы в конце 1860 гг., дали первые толчки массовой организации пролетариата в Питере и Москве, влили в его первые, стихийные забастовки какой-то элемент сознательного объединения, программных требований и теоретически-социалистического осознания, Решетников уже подготовлял то, другое и третье своей сбраз- ной критикой «положения рабочего класса в России». Идейного освещения, ясного истолкования необходимой борьбы он, конечно, не равал, но уже отчетливейшим образом выделил «на экране», в образном отражении, рабочий класс, как совершенно новую для русской жизни категорию, резко отмежевал его интересы от интересов его угнетателей и окрасил эти растаптываемые врагами интересы в резко горькую окраску непримипи- мого классового чувства ненависти. Он не мог, по внешним препятствиям, до конца явственно выразить клокотавшие в нем, как в живом горне, классовые проклятия, — оттого, конечно, в первую голову и спился, и погиб, как жертва «безвременья», — но, что мог, выразил все же с никем, кроме него, не достигнутой мрачной энергией. Когда «класс в себе» еще не проявлял ни малейшего стремления, так сказать, самотеком перейти в революционный «класс для себя», Решет- ников изо всей силы и вполне сознательно принимал на свои плечи роль лервого, неизбежного толчка, стал тут неожиданною ступенью 1). И кто же сейчас будет ставить ему в вину — как делали «друзья»-народники, — что художником он был лишь наполовину или на одну четверть, раз эту чет- верть он все же осуществил настолько выразительно, что вырвал призна- ние о своей необычайной «трезвой правде» у своих политических врагов, ин раз до сей поры его «подлиповские» и «горнорабочие» картины вызывают у нас иногда изумление стихийным размахом, пусть еще глухого, социаль- ного протеста, в их образах запечатленного. 1) Насколько пролетариат практически еще мало выделялся тогда в представ- зении демократической, даже «социалистической» интеллигенции из «народа вообще», ‹ак самостоятельная группа, видно из факта, что подпольные листки, обращенные к раз- ым слоям населения Чернышевским, М. Михайловым, Шелгуновым ин проч., рабочих овсе не затрагивали!

Page 256

ПРОЛЕТПИСАТЕЛЬ НАЧАЛЬНОГО ЧАСА 255 2. Луч на полвека вперед. Михайловские, Скабичевские, Венгеровы не в силах были уловить секрета неподражаемой силы, «поразительной рельефности» (П. Ткачев}. решетниковской кисти, ибо по своей социальной близорукости не видели особенного и нового предмета этой кисти — рабочего класса. Впрочем, и сам Решетников держался взглядов на искусство, урезывавщих ему же художественные возможности. В дневнике своем (цит. по М. Протопопову), он записал, например: «Я на красоту смотрю, как на приманку, и всегда вопию как против красоты, так и против всяких украшений». и Таким образом искусство («красота») само по себе и ему предста- вляется лишь недостойной забавой, барской игрушкой, едва ли не издева- тельством над «бедным человеком с ничтожным званием» (тоже из днев- ника — по отношению к самому себе). В другом месте дневника он выра- жается так по поводу чьих-то упреков, что «не обрабатывает своих произ- ведений, не заботится о художественности». «Это правда, — говорит он. —- Если бы я имел средства жить в отдельной комнате (!!), не забирать впе- ред денег, я писал бы гораздо спокойнее и лучше». Следовательно, из 6 е-- ды, из черной нужды писателя, как и масс вообще, делается известное: народническое (впрочем идущее еще от Руссо) умозаключение в сторону «опрощения»: искусство не нужно, всю «барскую» культуру долой! В лите- ратуре от этого «нигилизма» уцелевает одно: «чистая правда». Мы видим ясно здесь и общую пуповину, крепко связывающую еще нашего писателя с народничеством, и тут же — источник крайнего непонимания его собственною школой. Обратимся теперь к его своеобраз- ным, исключительным для того времени картинам пролетарской жизни, где он, вырываясь на волю из общих рядов своих единомышленников, ста-- новится, так сказать, лучом прожектора, бросающим свет среди своей чуть-чуть брезжущей огоньками поры на полвека вперед. Я повторяю: в писаниях Решетникова не находится в положи-- тельном смысле ни следа развитой классовой идеи пролетариата. Он не социалист и не револкционер в сколько-нибудь ясно выраженном виде. В первом своем печатном очерке «Горнозаводские люти» он даже выступает в какой-то униженно рабской или нищенской одежде, как смиренно кла- няющийся перед «господами» ходок за «бедного рабочего человека». Вот как передает он толки между рабочими Урала о состоявшейся недавно отмене крепостного права: «Целую неделю, как прочитали Положение, из кабаков не выходили, а дома все батюшку-царя родного благодарили... Не ты бы, голубчик, — так поедом бы нас заели»... Осуждает и стачки (хотя — с каким-то в то же время глухим рычаньем!): «В частных заводах... нахо- дились такие умники, кои сбивали народ, что работать больше не следует. Ну, а‘нашему брату сказал что один толково (?), — и все в один голос гово- рят: так! Ну, и не шпи на работы, к управляющему лезли, побить его хо- тели... Их усмиряли солдаты и губернатор и драли потом, а все-таки не бъясняли толково». Ни ‘деКонечно, все это вывезенное из Перми раболепие быстро с него соско- ВО как только он попал в орбиту «Современника». Лучше сказать, он УМУ явился в этот журнал с произведением, где нечто прямо противополож- НЫЙ -— классовый гнев — искало себе более достойного выхода. Впослед- ии, в повести «Между людьми» (в действительности — его автобиогра- фия до момента переезда в Питер и сотрудничества в «Северной пчеле»), он с отвращением вспоминает свои наивные первые попытки быть выразителем. горнорабочих страданий — где же? В газете самих эксплоататоров! Он. дает ей язвительную кличку «Насекомая» (вместо «Северная пчела») и

Page 257

256 А, ДИВИЛЬКОВСКИЙ штет от всей души свои пролетарские ругательства: «Позвольте вас спро- сить, Какое направление у вашей плюгавой газеты? 'Какие вы идеи прово- дите? В одном месте кто-то пишет, что вот это бы хорошо сделать для циви- лизации нашего отечества, в другом вы отвергаете эту пользу, в третьем говорите чорт знает о чем... Вы думаете, я ничего не понимаю? ЭХх вы, ци- вилизация парикмахерская}. Как бы откровенный плевок в лицо врагу, которому дал на минутку себя надуть, — и затем куда более зрелые, гневные образы. Не стану пере- сказывать здесь «Подлиповцев»: их и сейчас обязан прочитать каждый, кому не безразлична тогдашняя исходная точка в злой доле рабочего клас- са, приведшей его через десятилетия нарастающих протестов, наконец, к решающему удару. Я только возьму одно-два места, где автор сжато дает итог своим картинкам. О своих бурлаках он говорит: «Все они шли до сборного места, т. е. до завода (солеваренного. А. Д.), целых три недели —и шти, как некогда шли евреи по пустыне Аравийской, с тою только разницей, что это были русские крестьяне, бежавшие от своих семейств». Я уже говорил раньше о ближайшей связи у Решетникова его примитивных рабочих с деревней, как своего рода пристанью, от которой отталкиваются. Но ведь нам и вообще сейчас ясно, что «смычка» рабочего и крестьянина стала характернейшей чертой всей истории нашей револю- ЦИИ — с рабочим, как вождем всего движения к его социалистической цели. Интересно, как эта цель отражается в первом по времени литератур- ном проблеске массового протеста. «Идут они сегодня по песку — солнышко их жжет, — говорит автор, —на другой день идут болотистым берегом —- ноги вязнут; выбились из сил, а лоцман то-и-дело кричит: «Что стали, пошли живо! На третий день идет дождь, гремит гром, светит иол- ния, а они идут и тянут богачеств о». Вот в этом резком контра- сте всех бед бурлака и «богачества», которое он своим хребтом тянет, и проглядывает впервые луч социалистического сознания у героев Решет- никова, даиу него самого.'Ибо он несомненно рос и развивался параллель- но со своим писанием. Еще: «Вот, бают, и в Чердынь муку плавят, а пошто она так дорога? — А по то: кто плавит-то, — богат! Вот те и богачество». Конечно, тут, так сказать, еще лишь первый запах социализма, но уже весьма определенный. Еще определеннее классовое высказывание этого рода в таком авторском «припеве» к‘’бурлацкому походу: «Поплавайте, добры молодцы, за богачеством. Не знаете вы, что богачество-то вы сами спроваживаете: барки-то полны, да не для вас все это». Зародыши боевой пропаганды , которая лишь к концу века выльется в реально-мощные формы, имеются все же налицо. Нужно, однако, отметить, что в таких более или менее определенных высказываниях, облеченных к тому же в какую-то напевно-лирическую форму, идеи Решетникова весьма редко появляются. В силу тогдашнего гнета над свободным словом, точно так же, как и в силу природных осо- бенностей решетниковского таланта, его проповедь прячется совсем в иные, противоположного характера рамки. Никто ни до, ни после Решетникова не владел так виртуозно свойственным ему стилем — какого-то, по внеш- ности, безучастного, как бы безразличного, летописно-ровного повество- вания о множестве самых мелких, повседневных явлений быта, и тут же рядом, тем же ровным тоном протокола — о бесчеловечных ужасах про- летарской судьбы. Тут-то и таится все своеобразие того оттенка «трезвой правды», который лишь приблизительно уловлен Тургеневым в его фор- муле. Оттого Решетников так и действует потрясающе на читателя, что его картины всеобщего «запора, давления, рабства» (слова его из днев- ника) над пролетарием тех часов подаются нам вот в этакой еле-еле жур-

Page 258

_онивииаиинаннаноиннининаинононанаоаанинаанннаоиваанниаианраниианииананиииииинианиониаваининоеиаанонь ПРОЛЕТПИСАТЕЛЬ НАЧАЛЬНОГО ЧАСА 257 чащей струе как бы вовсе иногда бесцветной прозы. В стиле Решетникова упомянутое выше сознательное изгнание всякой красоты, всех украшений достигает на самом деле никогда не слыханной степени. И оно-то и действует на вас как первое, стихийное, но сильнейщее социалистическое (ибо непод- дельно-классовое) чувство. Возьму для иллюстрации рассказ полесовщика Иванова из тех же -«Горнозаводских людей». Он описывает, например, свою свадьбу с Офимьей: «На свадьбе моей весело было. А на другой день после свадьбы меня высте- гали» (лесничий за порубки). Там же о рождении пятого или шестого сына: полесовщик, узнав о радостном событии, оставил за себя в лесу товарища, получил (незаконно) с порубщиков два рубля и довольный поехал домой на крестины, но по дороге пропил два рубля с приятелем, попал в полицию — высекли... «Прихожу домой: жена ругается, стерва, а меня злость берет; ударил ее кулаком по голове и сказал все, как было. И она запечали- лась(!), трех парней, которые постарше были, послала лошадей искать» {за попом). Но здесь еще манера Решетникова не выработалась: слишком много скучено в одном месте порки, мордобоя и пр. Позже он гораздо «бережли- вее» в обращении со своим материалом, но на фоне этой-то бережливости и получает наиболее сильные эффекты. Я перейду прямиком к заветней- 'щему замыслу писателя, к «Горнорабочим». И сперва ограничусь опять- таки иллюстрацией одного лишь словесного стиля, который тут в полном расцвете. Вот, например, в начале романа, мосле долгого описания детства Га- врилы Иваныча Токменцева, «непременного рабочего»-крепильщика в руд- нике, принадлежавшего, как крепостной, наследникам заводчика Грабле-` ва !), после такого же обстоятельного описания женитьбы того же Гаврилы Иваныча идет характеристика его жены. «Онисья Кирилловна была хо- зяйка хорошая и, если бы не рожала детей, она стала бы непременно рабо- тать с мужем, как это часто делают многие женщины на заводах и промы- слах. Но теперь у нее есть дочь восемнадцати лет Елена, которая помогает ей в хозяйстве, было трое сыновей: Павел шестнадцати, Гаврило тринад-* цати и Николай пяти лет, из которых Павла задрали на руднике. Павла она любила больше других детей, и потому ей очень тяжко было, когда его несправедливо взяли больного на рудник и там задрали; тем более тяжко, когда за правду ее же наказали» (т. е. высекли). Не правда ли, вы сперва даже не замечаете, где именно рассказ перешел от «мелочей жизни» рабо- ‘чего к катастрофе — убийству сына по приказу управляющего, позору матери. Это и есть специально решетниковский прием «ошарашивания по лбу» читателя, как дубиной, именно благодаря обыденно-повествователь- ной подготовке. В то же время нельзя его прием называть нарочным, ис- кусственным, что ли, эффектом, ибо именно такова жизнь тогдашнего уральского рабочего. Как раз роман «Горнорабочие», даже в своей только 1-й части, до нас дошедшей, содержит какую-то ядовитую концентрацию привычных, ежедневных трагедий, как тень сопровожда- вщих рабочего от колыбели до могилы. И все это —на фоне утомительно- мелких подробностей в таком духе: «Покос Токменцева находился в 12 вер- стах от завода; дорога к нему идет сначала небольшой просекой, а потом узенькой дорожкой лесом, мимо старого, закрытого рудника Михайлов- ского». Или: «Токменцев съел три ломтя хлеба, Елена и Ганька по два». ‚Еще: «Его побуждало жениться еще то: он будет сам хозяин, будет полу- чать четыре пуда провианта. и на детей тоже пойдет провиант». Подобные 1) Вспомним «Демидовых, Строгановых и прочих дармоедов»... 47 Красная Новь № 12

Page 259

258 А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ «житейские» описания нередко переходят у Решетникова даже в чисте? шую прозу, когда он делает длинные вставки статистического, краеведче ского, экономического и прочего характера, которые впрочем тут же выли ваются в обличительный тон, чтобы дать место’ опять-таки пролетарско трагедии. Вспомним, что бурлацкую массовую трагедию «Подлиповцы автор назвал «этнографическим очерком»! В его «Горнорабочих» есть целые вставные главы прозаически-описа тельного характера, например глава 6-я: «История Осиновского завода» Это, так сказать, — начало распространения решетниковского стиля уж на самую суть художественной работы, на внутреннее построение всег романа. Трудно, конечно, перечитывать такое несуразно обремененное гро мадными отступлениями повествование, но — пролетарское художеств: до зари пробуждения пролетариата надо брать сырьем, как оно вдру прорвалось, будто раскаленный протуберанц на солнце, из нутра расту щего капитализма. Прорвалось и засветилось зловещим огнем возмущения донесши его до наших дней. Стиль Решетникова входит затем как бы клином и в самое ядро ро мана, а не только в отступления и добавления. Ибо, как ни слаб автор во. обще в искусстве художественной постройки, но она у него есть, особенн‹ в лучшем по замыслу из его романов, в «Горнорабочих». Если «Подлипов: цы» или «Где лучше», или «Свой хлеб» построены по низшему вообще лите: ратурному типу — приключений в пути, авантюры 1), то в «Горнорабочих» архитектурный план чуть ли не впервые у Решетникова — «романический» любовь между дочерью рабочего Токменцева Еленой и сыном «плавилен: ного мастера» учителем Плотниковым. Словом, во всяком случае, хотя и примитивная тоже, но вполне определенная личная драма, притом с яв: ственным привкусом классовой драмы. Ибо Елена любит Плотникова в о- преки взглядам отца и вопреки собственным унаследованным вкусам и взглядам; «Да они не наш», говорит она себе. «Елена не очень любила запрудских жителей (т. е. служащих, мастеров, в отличие от старослобод- ских, т. е. рабочих. А. Д)на том основании, что она привыкла к простоте, а там... она видела все новые порядки, которые и осмеивала вместе со старо- слободскими девицами». Ее же отец, ругая ее за такого кавалера, выска- зывает еще более определенные классовые предубеждения: «Сказано, не хочу родней иметь мастера-подлеца — и конец». Приходится отметить, однако, в идеях дочери и отца своеобразную черту исторической «утробно- сти» тогдашнего пролетариата: он и она еще консерваторы, сторонники старой «простоты», а «подлецы» начальство — за культуру, за «прогресс», за новые, по крайней мере, костюмы и повадки. На канве такой классово-личной драмы вышивается узор романа, опять-таки в истинно решетниковском стиле. Только что состоялось сви- дание Елены с возлюбленным, приходившим в их дом по какому-то будто бы делу (обстоятельное и в высшей степени живое изображение их любовной беседы); только что отец вздул ее за это и строго запретил продолжать (опять подробное описание, вплоть до поведения мальчугана Ганьки при этом, а также кота Серки), — как вдруг совершенно неожиданная, словно взрыв, но просто рассказанная, как продолжение хозяйственного дня, трагическая, жестокая глава: «Артамонов». Явился в отсутствие отца Еле- ны полицейский служитель Артамонов и, пользуясь ее беспомощностью, изнасиловал и ушел. Ощущение полной классовой беззащитности рабочего, яростная ненависть к строю, где буквально на каждом шагу стерегут его Чина ицинаньь т) Не забудем однако (в качестве предела и ограничения даиной мысли), что и луч- шая вещь Гоголя «Мертвые души» построена на той же упрощенной основе.

Page 260

ирина виа визитная чт нить ини ини бони мочи живое, ПРОЛЕТПИСАТЕЛЬ НАЧАЛЬНОГО ЧАСА 259 подобные сюрпризы со стороны насильников, становятся особо яркими от этой манеры автора строить развитие романа. Лишь мимоходом упомяну дикий, но реалистически опять-таки вер- ный быту отклик отца на несчастье с дочерью: он «выстегал Елену в бане». Отмечу лишь, что Некрасов потребовал от автора исключения этой сцены (она, очевидно, была сперва так же добросовестно-обстоятельно изложена, как и все у Решетникова). В смысле стиля, вошедшего в самое тело романа, важнее другое: то, что за таким ужасным, казалось бы, в жизни девушки фактом, изнасилованием, следует `— как будто ни в чем не бывало! — глава «Елена ходит по грибы и малину» (т. е. с женихом Плотниковым). Надо прямо сказать: только как будто! По существу, это лишь «не- мой» прием объективного до крайней степени автора — послать свое зата- енное| проклятие рабовладельческому строю. Вот, мол, вам картинка ва- шей «цивилизации парикмахерской», где девушка-работница может на- слаждаться свободным романом, лишь, как сквозь строй, проходя сквозь ежеминутную опасность изнасилования рабовладельцами либо их челядью. Только «спокойным» сопоставлением двух последовательных картинок ультра-объективный автор выражает здесь себя. Но зато выражает — немым контрастом — неслыханно ярко. Надо при этом сказать, что «хо- ждение по грибы и малину» сама по себе высоко-художественная сценка, редкая не только у Решетникова картинка любви «по-народному», но и вообще в русской литературе. И тем более поражает после нее опять-таки воплощенным мраком, но широкого уже размаха, картина какого-то еги- петского или ассирийского мучительства горнорабочей массы в главе «Пе- тровский рудник». Елена является туда, чтобы лишь быть свидетельницей смерти отца в воде рудника от дьявольски непосильной работы в варвар- ских условиях. Условия эти иллюстрируются лучше всего разговором итейгера (мастера) еще до катастрофы, так сказать «нормальным»: «Эй, все ли целы?» — «Никитину, гли, руку оторвало...» — «Чорт!! и штейгер плюнул. Скажут: но ведь все это давно прошедшие вещи, муки крепостного уральского рабочего ранее эпохи новейшего капитализма в России. Не совсем верно. Урал во многом и многом сохранился до самого 1917 г., до великого Октября таким, какой изображен у Решетникова. Черты при- крепления рабочего к заводу путем лесного и покосного «надела», который служил для удержания зарплаты на уровне вдвое, втрое ниже других гор- ных районов, черты невероятной отсталости Урала в промышленной тех- нике (выплавка руды на древесном, главным образом, угле, сплав металла по рекам ит. д.), все это увековечивало «каторгу» уральцев. Все это и де- лает Решетникова более близким к нам, чем это на первый раз кажется. На Урале, через Урал живее должна ощущаться вся неподдельность его «трезвой правды». Там он как бы подает свой громкий, классово негодую- щий голос через полстолетия, предостерегает против угрозы возвращения «порядков». Мы еще не сказали главного в постройке интереснейшего из романов Решетникова. 'Елена не потому лишь не удержалась, пошла по грибы и малину с Плотниковым, что он пленил ее «обхождением», что ли, несмотря на первоначальную ее враждебность запрудским новшествам. Нет, Плот- ников — не первый попавшийся охотник за пролетарскими дочками. Он в романе —- созвучие к тому негодованию, какое вообще тут выражено. «Его постоянно мучила мысль, зачем это все обитатели завода находятся в каком-то рабстве». Словом, это было совершенно новое проявление того же классового сознания, пускай и приходящее «с другой стороны», из ла- геря заводской интеллигенции. Впрочем, само по себе такое явление не 17*

Page 261

ООО ВИ ИОН 260 А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ только не выдумано автором, но, как мы знаем, наоборот, — необходимый момент в развитии пролетариата всюду, а не только у нас. Еще Ленин в «Что делать?» установил, что и социализм исторически приходит к рабочему классу от образованных буржуазных отщепенцев, а не просто произрастает из пролетариата. Интересна и здесь замечательная черточка | объективиста Решетникова. С подобными идеями (или зародышами идей) юношу «не сменили с должности только потому, что он переписывал за- писки управляющего, часто прислуживал у него вроде лакея и раз даже удостоился похристосоваться с ним в Пасху — честь большая в заводе». В такой, правду сказать, довольно-таки неприглядной оболочке рисуется здесь протестант того, начального часа. Но не надо опять забы- вать ужасных, рабских условий эпохи. Не надо забывать, что в самый почти момент печатания романа гораздо более призванный выразитель тогдаш- него «социализма», редактор «Современника» Некрасов, можно сказать, рабски целовал полу Муравьева-вешателя, писал в честь его постыдные стихи — только бы отсрочить закрытие единственного социалистического журнала! Да впрочем мы и не знаем, направлен ли был творческий замысел Решетникова в «Горнорабочих» к изображению в лице Плотникова дей- ствительного героя. Как бы развил он дальше его судьбу, мы не знаем 1). Рукопись продолжения повидимому погибла. Все же, по аналогии с дру- гими замыслами Решетникова, более верным кажется, что в Плотникове мы имеем еще один образец выходца*с низов (если и не прямо из рабочего класса), который только и может в тогдашних условиях, что с проклятием погибнуть — даже не за революцию, до которой он, конечно еще, не доду- мался, а лишь в качестве одного из робких ее предтеч, могущих только указывать на вопиющее кровопролитие каждого дня, но ничего не умеющих еще дать положительного для освобождения класса. Поэтому в романе все-таки нет героя, героя в смысле передового бор- ца, способного энергичным действием, железною волей развязать и личный драматический узел, положенный в основу романа, и общий классовый узел, в первом находящий свое конкретное выражение. Развязать— или, ло крайней мере, хоть погибая, дать могучий толчок к подобной развязке. Легко понять, что в дорассветную пору Решетникова от пролетписателя и требовать нельзя подобных героев. Их не только не было в самой жизни тогдашней, но нельзя было художнику-писателю даже и «собирательно» создать их «выдумкой» (о которой говорил Тургенев). Ибо и выдумка по- добная не может носить чисто произвольного характера. Она должна тоже из семян самой действительности зорко уловить уже «летающие в воздухе» образцы, сгустить имеющиеся краски, выдвинуть, подчеркнуть, дать воз- можно сильнейший резонанс слабому голосу действительных, но зароды- шевых героев. В этом только искусство настоящего художника, как своего рода микрофон, во сто раз более чуткого к окружающей жизни, чем все его современники. Но выдумать героя пролетариата или социализма (не утопического, «мужицкого», а действительно революцион- ного, пролетарского) пролетписателю той поры было немыслимо. Не было самих предпосылок еще для такого геройства. Работа пролетписателя со- стояла только в первом определенном воссоздании облика тогдашнего мас- сового пролетария с его безмерными мучениями, с его жизнью, равносиль- ной гибели и умиранию (по крайней мере, в личном смысле). И подвигом было уже уловление на широкое полотно всего этого как отдельного, своеобразного общественного явления. Уже такое максимально объектив- 1) Что продолжение романа существовало, видно все же из письма автору Благо - светлова от 24/У ИГ 1866 г. с условиями (несостоявшегося) помещения в журн. «Дело».

Page 262

пориво инициирование прин рен ива нечто очным рипаиниаринанинниний ПРОЛЕТПИСАТЕЛЬ НАЧАЛЬНОГО ЧАСА 261

ное уловление, само по себе, «без лишних слов», становилось ступенькой к выходу из исторической ямы. Решетников — ценою личной своей гибели и жертвы — одну из таких ступенек создал. Не будем требовать большего, тогда невозможного. За всем тем верно, что «не-геройское» художество Решетникова озна- чает болезненный недостаток главного в художестве образующего элемен- та — сильной драматичности. Мы уже видели из предыдущего, что стиль Решетникова — и в смысле словесного приема, и в смысле строительно- организующем — нечто прямо противоположное драматичности. Он у него даже как бы нарочито бездраматичен, — стиль, не столько, вообще говоря, стремящийся изобразить движение, действие, конфликт, сколько «положе- ние» вещей, лиц, черт лица, обстановки и т. д. Описательный стиль по своей основе, вплоть до описания чисто отвлеченного, прозаичеёкого (что, конечно, уже совершенно незаконно, является злоупотреблением в художе- ственном произведении). Драма тут, однако, постоянно «проскакивает» как необходимый и самый сильный по впечатлению на читателя элемент, но по занимаемому в рассказе месту все же второстепенный. И своеобразие Ре- шетникова как раз в том и состоит, что он успел из этого несомненнейшего недостатка своего стиля создать обратное: свое преимущество. А именно —- тем выше характеризованным способом, что, так сказать, оборванные ку- сочки недоразвитой драмы (но всегда ужаснейшей социальной драмы) он преподносит в оправе из якобы равнодушно летописного описания мель- чайших подробностей, иногда как нельзя более дапеких от драмы. Не надо поэтому верить критикам Решетникова из народнического большей частью лагеря, будто чтение Решетникова — в общем занятие скучное. Недостатки его в художественном отношении неоспоримы и ог- ромны. Но, памятуя, что, по крайней мере, один художественный момент — содержание — у него не только не устарело, а наоборот — чрезвычайно вырастает в то время, когда содержание «народников» чистой воды тускнеет и умаляется, — мы гораздо легче многих современников преодолеем изве- стную скучность многих деталей и зато тем живее почувствуем всю яркость его рабочих трагедий, пусть и разбитых на многие осколки. А в «Горнора- бочих» даже центральная драма дойдет до нас с полной связностью и, так сказать, с великою болью, ей современною. Не буду останавливаться на других, характерных для Решетникова романах из пролетарской жизни. Вообще моя задача здесь — не подробное прослеживание художественного развития писателя, а только выявление главной линии этого развития. Возьму лишь одно типичное место из «авантюрного» романа «Где лучше?». Под конец, надо признаться, поря- дочно утомительного повествования, напоминающего путешествие шагом по «тракту» прошлых времен, без сколько-нибудь выдающихся событий — дело происходит в Питере —- питерский рабочий Петров спрашивает це- ловальника, дядю героя романа Горюнова (странствующего рабочего с Камь): | — Ну, что, дядя Терентий, где лучше?.. Ты много городов исходил. — Да что, брат, богатому человеку везде хорошо, а бедному везде плохо. На том свете должно быть лучше. Не булем удивляться, что это говорит целовальник. Мы не раз гово- рили, что Решетников «по духу времени» примыкал к мелкобуржуазной демократии, лишь инстинктивно служа, как самому ее левому крылу, ра- бочему классу. Да и фактически недоразвитость этого класса ставила по- следний на первых порах естественным порядком в общие ряды дорефор- менного «простого народа». Целовальники в таких условиях играли нередко роль не только мелких хищников и эксплоататоров народной нужды и <

Page 263

262 А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ горя, но и другую более положительную роль: вроде председателя клуба и устной газеты. Решетников, как верный объективности бытописатель, нередко дает кабатчикам подобное место в своих рассказах. И в данном случае такой несколько неожиданный «друг народа» выражает, конечно, не столько свой опыт, сколько общий голос бесчисленных горемык-пролета- риев, пивших в его кабаке. «На том свете должно быть лучше!» — это зву- чит, как рещетниковская вариация на вопрос поэта Некрасова: «Кому на Руси жить хорошо?» (впрочем, несколько позже поэтом поставленный). И как раз характерная безнадежность данной вариации, по сравнению с не- красовской, соответствует гораздо большей резкости, углубленности опыта пролетарского романиста на его гораздо более определенной классовой позиции. Конечно, ответ революционно-сознательного демократа Некрасова кажется на первый раз более бодрым, оптимистическим, следовательно и более революционным. Он, как известно, прославил поэта Гришу, вышед- шего из мужиков, из «народа», т. е. по существу более или менее боевым образом настроенную «народную» интеллигенцию, как вождя демократии. Но безнадежность Решетникова как раз и говорит здесь о более коренных требованиях «левого» пролетарского крыла движения, пусть крыла еще, и не размахнувшегося, как следует. Такая безнадежность метит дальше и выше. Решетников, как художник пролетариата, должен был, не мог не пройти сквозь фазу народнического демократизма, смешивавщего в одну серую кучу все «слои» трудящихся масс, слои в действительности чрез- вычайно разнокалиберные, разного глубинного состава, во многом разной ориентации, разных «естественных» устремлений, а главное — совершенно разного исторического происхождения и значения. Объединить обществен- ной мыслью такой разнородный конгломерат можно было тогда только на демократической основе — освобождения от ярма царского и помещичьего. Но и примыкая к общей демократической платформе романист, взявший на себя роль выразителя специально рабочих интересов, с самого же на- чала' становился тем самым в отрицательное отношение к той же платформе, как целому. Действительно, с самого уже начала рабочий тут выступал --в противоположность всем другим участникам демократии — как враг не только царя и бар, но одновременно и частной собственности (капитала, т. е. «Демидовых и Строгановых»), означающей для него новое, дополнительное, часто ничем не лучщее само по себе ярмо. И вот траги- ческая безысходность Решетникова —- первое, еще слепое, еще самому себе темное выражение этой новой борьбы во чреве. общей матери-демокра- тии, которая сама только-только еще вылуплялась на свет. Повторяю, пройти сквозь общественную «школу» демократии было тогда неизбежно первому крупному пролетписателю. Но прохедил он сквозь нее с угрюмым, недоброжелательным видом. Недаром с такой полу- недоверчивой миной изображается Решетников в правдивых, по отзыву современности, воспоминаниях Головачевой-Панаевой. Она конечно, как добрая демократическая дама, подруга Некрасова, старается всячески изо- бразить свои успехи в воспитании взъерошенного, льяного, угрюмо- молчаливого или резкого, как бритва, пролетписателя. И совсем было вос- питала, да к огорчению ее доброго (действительно доброго, спору нет) сердца, чего-то он вдруг отстал, отвернулся, ушел в свои кабаки и на- полняющую их нецивилизованную массу «мастеревых». Не поняла демо- кратка, при всей своей искренности, что Решетникова утянула туда, вниз, не просто лишь слабая воля и привычка К «очищенной», а прежде всего неразрывная спаянность с этой самой массой и неистребимая, хоть и не-

Page 264

ай ПРОЛЕТПИСАТЕЛЬ НАЧАЛЬНОГО ЧАСА 263 вполне понятная самому враждебность к «цивилизации», несомой демокра- тами, как и к «парикмахерской цивилизации» Булгариных. Пролетариат еще безнадежно пока сидел на дне жизни и своим отчаянием, как горьким ‚хмелем, тащил за собой своего корявого, но мощного художника. Гибель его в начале пролетарской истории была неизбежна — от водки ли, от горячки ли в больнице, от самоубийства ли. Но верно и то, что после него, после (не в последнем счете) его мрачных, беспощадных картин задача освобождения пролетарской «голи кабацкой» вскоре сдви- нулась с места — по крайней мере, что касается идеологического освеще- ния нового класса. А идеологическое освещение означает уже начало само- сознания. И если менее чем через десять лет после «Подлиповцев» и «Гор- норабочих» появились из рядов самого пролетариата такие фигуры, как Петр Алексеев, потом Халтурин с товарищами и, наконец, «Северное рабо- чее общество» с резко подчеркнутыми, отдельными от прочей «демократии», особыми рабочими, социалистическими и политически-революционными ‘требованиями, то можно смело сказать: в воспитании и организации их видную роль играло и чтение Рещетникова. Правда, все это— уже дальнейшая, геройская ступень рабочего дви- ‚жения, а решетниковские действующие лица —не герои или «герои печаль- ного образа». Но вторые служат необходимой почвой, откуда выросли пер- вые. Ведь необходимо было сперва осознать отдельную, особенную фи- ‚зиономию своего класса, его безмерную, двойную эксплоатацию и даже его неотвратимую обреченность, -— если он будет попрежнему косно и пассивно оставлять свою судьбу на полную волю тех или других господ и собствен- ников «богачества». А уж тогда, утвердившись на этом первоначальном, отрицательном осознании, можно размышлять о дальнейшем положитель- ном, 0б особой организации, о рабочем классе, как единственном руково- „дителе революции в России. Преемственность тут, хоть и на противоречивом (неизбежно противо- ‘речивом) пути, пряма и ясна. И если наверху советских побед и в разгаре социалистического строительства хотим как следует понять сами себя, источник нашей удивительной нам самим мощи и далеко не исчерпанный еще размах наших революционных сил, —то для измерения их и полного самоотчета весьма и весьма полезно оглянуться туда, в самое начало дви- жения. Туда, где еще не было и следа будущей героической классовой соз- нательности, но где уже появился крупнейший художник, давший не- обычайно верное, без многоцветной окраски, но и без кривизны, зеркало ‚еще только рождавшемуся пролетариату, завоевателю будущего. И тогда мы, может быть, усмотрим замечательное сродство «стиля» ‚между резко правдивыми образами Решетникова и простотой и верностью революционного удара у Ленина. Тот же характерный «русский реализм» пролетарской чеканки.

Page 265

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ Петр Орешин. Жизнь учит. По- весть. Гиз. 1928 г. Стр. 244. Ц. 2р., в папке 2 р. 15 к. Повесть П. Орешина «Жизнь учит» — лишнее подтверждение того, что никакие приемы и приемчики, никакие ярлыки и этикетки не дадут произведению того, в чем ‘заключается главный движущий нерв произведения художественно-убеди- тельного. - Автор взял старую тему горьковского «Детства» и «В людях» и написал длинную, томительно-однообразную и совершенно не оправдывающую своего заголовка по- весть. Учит не жизнь, а автор, и это назой- ливо бросается в глаза чуть не на каждой странице. Автор спешит " разъяснить читателю смысл данных им бытовых подробностей, лишний раз напомнить, что представляет из себя герой повести, и все это отзывается голой, ничем незамаскированной публици- стикой, надуманностью, сочинительством. Старые прописные истины 0 юности, которая нуждается «в защите, в любви, в покровительстве»“о юности избранных и о юности «без заботливых рук, без за- щиты и ласки» в торжественно-поучитель- ном тоне преподносит нам автор, нарушая основное правило художественного твор- чества — показывать, но не доказывать. Используется старый гоголевский прием лирических отступлений, но то, что у Го- голя вплетаегся, как одна из клеточек, в общую ткань единого художественного организма, в повести Орешина отзывается фальшью резонерства и морализирования в духе старых сентиментальных повестей. Нет сомнения, что тема о сыне приказ- чика, о «сынг нищеты», за которым не хо- дят няньки, мамки, гувернантки, у кото- рого «отец темен, мать темна, бабушка черна, воспитание — через улицу, а ули- ца — сплошной пыльный чертополох», —- что тема эта не потеряла своей социальной: значимости и для наших дней, но весь- секрет в том, как 0б этом рассказать. Одно дело — «Детство» Горького, дру- гое дело — повесть П. Орешина. Там, где Горький волнует нас сценами «томи-- тельно-бедной» жизни, в тисках которой: погибают старые и малые одинаково, П. Орешин решительно расхолаживает. Где Горький покоряет силой высшей хуло-- жественной убедительности, Орешин про-- сто-напросто утомляет. Повесть опреде- ленно страдает растянутостью, водянисто-- стью, несогласованностью частей. Мудрое чеховское правило о ружье, ко- торое в конце произведения должно вы-. стрелить, Орешиным не всегда соблюдается; в повести есть эпизоды, которые при всем. желании нельзя вплести в единую пове-- ствовательную ткань. Автор направляег своего героя в при- казчики к деревенскому лавочнику и, не. сказав ни слова о жизни Володьки в де- ревне, с добросовестностью протоколиста-- фотографа зарисовывает сцены деревен- ской темноты. Целесообразность введения: в повесть подобных эпизодов, внутренне: не связанных с историей жизни героя, тем самым ставится под вопрос. / У Орешина отсутствует то, что называ- ется единым, организующим и скрепляю- щим художественным началом. Неумело вплетенные в общую повествовательную ткань эпизоды из эпохи революционного движения 1905 года чисто механически, внешне связаны с тем, что автор хотел назвать пробуждением своего героя. Орешин в этом отношении мало счита- ется с требованиями психологической мо- тивировки, композиционного единства, художествениой последовательности и обу-

Page 266

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ 265 словленности перехода от одних эпизодов к другим. Автору ничего не стоит посвя- тить целую главу купцу первой гильдии в Саратове и связать это с историей жизни героя самыми общими, художественно неубедительными фразами. Язык и приемы характеристики в пове- сти Орешина напоминают стиль сентимен- тальных повестей старого времени с тре- скучей реторикой слов, с пристрастием к сплошным черным краскам, на которые не скупились старые романтики, изображая злодеев. Таков, например, в главе «Паук» образ купца Курамшина. Такие выражения, как «счастье ползет ио физике», «глаза Владимира полезли на лоб», «никакими словами нельзя опи- сать его ужасное состояние», «она толкнула его на образование», «приказчики прямо с ног валились от таких суждений», «все его существо вздрагивало от негодования», «вцепился ‘в него своими коричневыми глазами», «каким основным цветом щеголял в дни своей беспечной юности» ит. д., — свидетельствуют о безвкусии автора и 0б отсутствии чувства художественной меры. В. Глебов. П. Яровой. На острие ножа. Роман. Зиф. 1928 г. Стр. 248. Тир. 4 000 экз. Ц. 2 р. «На острие ножа» П. Ярового — роман из жизни советского писателя. Но автору хотелось объять необъятное — ряд глав посвящен деревне, совхозу «Утренняя заря», быту уездных и губериских горо- дов. Все эти зарисовки соединены присут- ствием главного героя, он играет роль не только обозревателя, но и действующего лица, чья деятельность помогает распу- таться клубку сюжетных нитей. А клубок событий запутан по методам авантюрного романа: тут и банды, тревожащие уездных властей, обязательный судебный процесс, такое же обязательное оправдание. Среди сцен романа — этого разносто- роннего обозрения современной жизни — художественно слабы картины литератур- ного быта. Редактора, живущие советами критиков, «похожих на картошку, с мя- систым лицом, изо дня в день пьющих и ядущих за счет своих друзей»; писатели, входящие в славу при помощи интрижек своих жен с критиками; поэты, участвую- щие в конкурсе на дикое безумство храб- рых (просовывают голову в затянутую. петлю, чтобы на секунду испытать чув- ство умирающего)... Персонажи ревю теат- ра сатиры, пародийные образы их — ото- бражение ила, мутящего широкую реку советской литературы. Нет ни слова о писателе, вчерашнем рабкоре или} сель- коре, его трудном походе за мастерством ;. не упоминается о писателе обществен-. нике, борце подполья и нащего сегодня. Навязчива манера изображения главного: героя — Яровой настаивает в своей харак-- теристике на каких-то особенных провид- ческих способностях Ильи Серг. Застре- шина. «Отверзлись вещие зеницы»! Беда в том, что читатель «вещих зениц» не за-.- мечает, так как догадки «Повести о май- ском полынке, крапиве и муравьях», поразившие своей правдоподобностью су- дебного следователя, его не поражают. А вот годы созревания таланта Застреши- на, первые муки творчества опущены, биография героя дана кусками. Могла: же она быть очень интересной и характер- ной — ведь в нее вписаны факты детства, в крестьянской семье, ранний разрыв с родиной и смычка личная с городом ит. д. Литературная Москва покинута героем. ради сельских нив, и перед читателем ве-. реницей бегут картины современной де- ревенской жизни. В ней внимание Ярового. приковывает один главный процесс —- формы продолжающейся борьбы между кулаками и беднотой. Писатель не заме- чает, что он находится во власти накоплен- ных наблюдений частного случая (родной деревни) и смело изрекает истину — в го-. ды нэпа для борьбы с кулаками бедняк должен стать... бандитом. Даже идей- ным бандитом, если хотите, ибо грабить. он будет лишь частный капитал. Ни од- ного замечания, снижающего тип бедня- ка — бандита Митрия до степени исклю- чительного явления, в романе нет. При-. чина этой большой ошибки писателя, недогляда его «вещих зениц» — в абстра-. гировании, искусственном изолировании деревни ог окружающего мира. По Яро- вому сельская Россия живет сама по себе, чураясь не только трактора, — избегая. обращений к властям, к суду, обрезая крылья бедиоте в ее стремлении органи-

Page 267

266 КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ зовать коммуну и растя из нее поэтому бандитов. Композиционно роман не слажен. Не использованы сюжетно многие фабуль- ные линии. Зачем, например, понадоби- лась сцена избиения писателем Самохой критика Денисова? О протекционизме „Денисова мы уже знаем из жизни глав- ного героя. Много страниц — и зря — отданы’ первой жене писателя Застреши- на, образ ее ясен из первой сцены объяс- нения с мужем. Можно было прекрасно обойтись без показа обитателей губерн- ской тюрьмы — не пригодились они ведь ‚для развития действия романа. В заключение об изобразительных сред- ствах автора. Диалог в романе не коло- ритен, литераторы и крестьяне говорят одним языком (мужицкая «бяда» только подчеркивает художественную неубеди- ‘тельность крестьянской речи’ в передаче Ярового). Стилистических банальностей предостаточное количество. На стр. 21: «Тонкие брови и мелкий рот создавали ‚оригинальную красоту, которая в то же время жила одухотво- ренно и темпераментн о; на стр. 25: «Душу ее стиснул мрак разочаро- вания» и т. д. Виктор Красильников. «Похождения Бернгарда Шварца». Через Московию на Восток. Вл. Снегирева. С иллю- страциями со старинных гравюр. Изд. «Земля и Фабрика». 1928 г. Потребность в знании истории своей страны вполне естественна и бесспорна. Интерес к истории все растет, а хороших изданий, пригодных для чтения советско- го читателя, почти нет. В этом отношении книга, выпущенная Зифом, из эпохи Рос- сии ХУП века является весьма своевре- ‚менной. Беллетристическая форма «Похождений Бернгарда Шварца» в соединении с лите- ратурным языком, передающим стиль эпо- хи, увлекает читателя и скрашивает не- которые недостатки книги. Книга делится на три части. Первая посвящена описанию тревожной эпохи «гридцатилетней войны» в Германии и пе- реносит читателя в старый Лейпциг, в гостиницу «Поющего петуха». Автор с достаточной художественностью дает характеристики своим персонажам, пе- редает дух и настроение эпохи в беседе, которую ведут посетители. Не желая отступать от исторической точности в ходе событий, автор излагает борьбу Густава- Адольфа с Валленштейном достаточное подробно, не боясь утомить читателя. Этому посвящена вторая глава «Ужасы войны», в которую введен эпизод с напа- дением ландскнехта Ганса на Олеария, завязывающий повествование. Далее идет глава, в которой Олеарий, произнося- щий речь на заседании у герцога голштин- ского, излагает историю тяги европейцев через Московию на Восток, в целях про- никновения в таинственный Китай и Япо- нию. Правда, доклад Олеария очень растянут, занимая почти печатный лист, но все же он достаточно интересен, так как выясняет, что основные задачи евро- пейских держав с середины ХУГ века сводились к стремлению монополизиро- вать пользование русскими речными пу- тями, Как дорогами к богатствам Азии. Далее изложение ведется по путешествию Олеария в Москву, и этому посвящена вторая часть книги. Здесь следует отме- тить исторический обзор поселений евро- пейцев в Москве, топографию старой Москвы, ее быт, центральный рынок на Красной площади — на «Пожаре», улич- ную казнь, описание Посольского при- каза и этикета приема у царя, оружейное производство, находившееся в руках ино- странных мастеров, и т. д. Автор сосредоточивается главным обра- зом на историческом повествовании, по- чему и заботится о подробном описании обычаев и нравов московитов больше, чем о сюжете и своем герое — Шварце. Последний является лишь предлогом для этих описаний. Вот, напр., описание казни женщины за мужеубийство, переданной по книге члена польского посольства Б. Таннера, приезжавшего в Москву в 1673 г. (стр. 207): «Голштинцы, переки- дываясь короткими фразами, миновали Обжорный ряд и подходили уже к Во- скресенскому мосту, как вдруг Тильман остановился и с подавленным криком схватил Шварца за руку. Последний взглянул в сторону, куда смотрел това-

Page 268

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ 267

рищ, и почувствовал, что у него волосы зашевелились на голове. В нескольких аршинах от них из земли торчал голый торс женщины, весь залитый кровью, с головой, закинутой назад, с горлом, наполовину перекушенным; из-под спу- танных волос на мертвом лице безумно таращились помутневшие глаза. Стая го- лодных собак грызлась друг с другом из-за этой страшной добычи, которая пять-Десять минут тому назад была еще жива, быть может, еще кричала, еще хри- пела. В двух шагах стояли караулом рав- нодушные стрельцы. Мимо проходили лю- ‚ди: одни — крестясь, другие — задержи- ваясь на минутку с чувством отвратитель- ного любопытства. Впрочем, некоторые шли даже не интересуясь, из-за чего гры- зутся псы. Здесь же, почти рядом, под открытым иебом пели молебеи около многочтимой ИКОНЫ... Очень живо передана торговля на Крас- ной площади: «Площадь «Ножара» шумела тысячами голосов своего человеческого муравейника. Налево раскинулся беско- нечный Гостиный двор — целый городок лавок, полулавок, лавочек и погребков, распределенных на особые ряды, кото- рые носили каждый свое особое название, в зависимости от продаваемых там това- ров. Здесь можно было купить все, что угодно, начиная от местной мочалы и кончая тонкими испанскими винами...» (Стр. 208). Большой исторический интерес пред- ставляет описание «двора» ярославского купца Григория Никитникова, крупней- шего промышленника старой Руси. Для своего описания автор использовал ра- боты Забелина и Соловьева. Описание пира, устраиваемого купцом в честь стре- лецкого начальника и стрельцов, которые командировались для охраны караванов < товарами, отправлявшихся каждую вес- ‘ну в Астрахань, дает наглядную картину правов ХУП века. В главе «Великий волжский путь автор описывает ряд волжских городов, начиная с Нижнего- Новгорода и Казани, более подробно останавливаясь на образовании каза- чества и на причинах казацких разбоев. Для оживления своего рассказа автор вводит эпизод нападения на караван ка- заков под предводительством историческо- го лица, атамана Юрка Поповича. Эпизод передан увлекательно. Но автору можно сделать упрек в недостаточно глубоком анализе экономических причин происхож- дения казачества. Дальнейшие «Похожде- ния Б. Шварца» происходят на Кавказе, что позволяет автору дать описание быта и нравов горцев и лезгин. Б. Шварц претерпевает здесь ряд приключений, кон- чающихся неудачным побегом. Для за- вершения своего повествования автор сно- ва дает Олеарию встретиться со своим избавителем Б. Шварцем, в последний раз выручающим его из беды. Эпилог повествования переносит читателя в Ев- ропу, в Готторп, в рабочий кабинет уче- ного, «голштинского Плиния», как на- зывали Олеария его современники, куда приходит Шварц проститься со своим учителем перед тем, как отправиться в далекое плавание с целью открытия северо-восточного морского пути в Китай и Индию, предпринятого голландскими купцами. Надо заметить, что автор в своей пове- сти глядит на Московию глазами иностран- ца — Олеария, о чем он специально ого- варивается в предисловии. Эту книгу можно рекомендовать для чтения молодежи и широких читатель- ских кругов, интересующихся прошлым нашей страны. Он не найдет в ней романи- ческой интриги, но зато в легкой беллет- ристической форме приобретет некото- рые знания из области быта и нравов Рос- сии ХУП в. С. Лопашов.

Page 269

Библиографический указатель «Красной Нови» за 1928 год. (Цифры в скобках — №№ журнала). о Художест венная проза. Глеб `Алексеев. Роман «Тени стоящего впереди» (2, 3, 4); Рассказы: «Весенница» (1); «Аджарские рассказы» (7); «Подруги» (9); «Человек “и его дело» (10). Андрей Белый. «Кавказские впечатления» — отрывки из книги (4). Леонид Борисов. «2 Леонарди 2» — рассказ (З). Артем Веселый. «Россия, кровью умытая» — этюд к роману (3). М. Волконская. «Мой отец, дед и бабушка» — рассказ (11). | М. Горький. «Жизнь Клима Самгина» — роман (5, 6, Т, 8). Виктор. Дмитриев. «Равноденствие» — рассказ (10). Дм. Еремин. «Иной период» — рассказ (2). Алексей Жабров. «Первый полет» — рассказ (12). С. Заяицкий. «Забытая ночь» — рассказ (6). Всев. Иванов. Повесть «Гибель Железной» (1); рассказы: «Подвиг Алексея Чемоданова» (2); «Источник Взывающего» (9). Анна Караваева. «Каленая земля» — рассказ (2). Валентин Катаев. «Отец» — повесть (1); «Квадратура круга» — шутка в 3 действ. (5). Николай Колоколов. «Предрассудок» — рассказ (9). Лавел Кофанов. «Мишкина судьба» — рассказ (12). ‚ Леонид Леонов. Рассказы: «Бродяга» (5); «Месть» (6). С. Малашкин. «Народный комиссар» — из романа (3). Хаджи-Мурат Мугуев. «Огненная лапа» — роман (7, 8, 9, 10). Н. Никандров. «Мирные жители» — рассказ (6). Иван Новиков. «Большое Седло» — рассказ (11). П. Павленко. Рассказы «ОпетшаПа» (4); «Последний пират из Жиоса» (11). 1 Бор. Пильняк. Повесть «Штосс в жизнь» (10); рассказ «Земля на руках» (8). “1! ' Андрей Платонов. «Происхождение мастера» — рассказ (4); «Потомок рыбака» — из -.. повести (6). Леонтий Раковский. «Емарай Емаревич» — повесть (7). Пантелеймон Романов. Рассказы: «Голубое платье» (4); «Легкая служба», «Машинка» (7). С. Сергеев-Ценский. Рассказы: «Прах Аджи-Османа» (7); «Павлин» (10); «Сливы, вишни, черешни» (11). Ан. Скачко. «Закон законов» — из хроники 1919 г. (9). Скиталец. «Дом Черновых» — отрывки из романа (9). Ал. Толстой. «Гадюка» — повесть (8). Юрий Тынянов. «Подпоручик Киже» — рассказ (1). Н. Г. Чернышевский. «Наталья Петровна Свирская» — неопубликованный рассказ (8). Виктор Шкловский. «Краткая и достоверная повесть о дворянине Болотове» (12). Илья Эренбург. «Заговор равных» — роман (11, 12); рассказы: «Ночь в Братиславе» (5);. «Старый скорняк» (б). Стихи. Павел Антокольский. Из цикла «Парижские стихи» (10); «Ответ Вулкана» (12). Ал. Блок. «Лишь заискрится бархат небесный»... — неопубликов. стихотворение (1). Ник. Браун. «Рыбак» (4). Д. Бродский. «Воспоминание» (4). Сергей Герзон. «Любимая здесь... «Я порасспрошу толпу прохожую»... (12). В. Ильина. «Морская живопись» (3).

Page 270

ООО ООО п заыыыьныщыыны=ы=5ы=ы5=ы5=5=:ы=5=5=5=80=1:5 _ БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ 269 В. Казин. «Я теперь навеки в счастьи гулком»... (2); «Остановки» (3). Вл. Кораблинов. «Казнь китайца» (2). ‚Вл. Маяковский. «Император» (4). „1 В. Наседкин. «Перед картой» (2); «Степь», «Вьюга» (3). П. Орешин. «Лесной букет» (2); «Сердце» (4). Б. Пастернак. «Спекторский» — отрывки из романа (1, 7). „Дм. Петровский. ‚«Цека», «Полет песни» (4). Т. Радимов. «Анафема» (4); «Нерон» (12). Всеволод Рождественский. «Из окна» (3); «Укрзина», «Коымский скорый», «Крым» (1. Г. Санников. «Кораблекрушение» (2); «Сирокко», «Штиль» (3); «Углич» (10). Илья Садофьев. «Три ветра», «На плоском равновесии», «Хорошая память» (11). Илья Сельвинский. «Пушторг» — отрывки из романа (5, 6). Г. Томашевская. «Астрахань» (1); «Генуэзская крепость в Крыму» (4). Н. Тихонов. «Рождение профессии», «Дом» (8). Иосиф Уткин. «Двадцатый» — из поэмы (1). Ник. Ушаков. «Война» (4); «Университетская весна», «Лубок», «Леди Макбет» (9). Отдел общественно-политический н мемуарный. МА. Д. Авдеев. «Николай Романов в Тобольске и Екатеринбурге»›—из воспоминаний комен- \7 данта (5). А. Берри «Дневник девушки» (1897—1907) (11, 12). „И. Браславский. «Революция 1848 г.и Россия» (3); «Германская революция 1918 г.» (11). „А. Бубнов. «Исторический смысл гражданской войны 1918—1921 гг.» (2). В. Евгеньев-Максимов. «Н. А. Некрасов и его современники» (1). ис. Елпатьевский. «Воспоминания» (2, 4, 8, 10). К. Злинченко. «Из воспоминаний о М. Горьком» (5). Ф. Капелюш. «Традиции американской демократии» (1). „Эм. Квиринг. «Перспективы социалистической промышленности 1927/28—1931/32» (5). „Л. Клейнборт. «М. Горький как собиратель творческих сил» (7); «М. Горький и читатель наших дней» (10). Г. Крумин. «Шахтинский процесс» (8). П. Лепешинский. «Личное и общественное» (2). А. Лозовский. «Об итогах УТ конгресса Коминтерна» (10); «Новый эгап классовой борьбы» (12). Роза Люксембург. «Эпигон утопического социализма» (9). Н. Мещеряков. «Как мы жили в ссылке» (1, 7); «М. Н. Покровский» (11). А. Микоян. «О хлебозаготовках» (3). Назыр. «Англия в борьбе за гегемонию» (6). -Ф. Раскольников. «Цензурные мытарства Л. Н. Толстого-драматурга» (11). Скиталец. «Воспоминания о М. Горьком» (6). _-Ю. Стеклов. «Н. Г. Чернышевский» (8). А. Стецкий. «ХУ съезд партии» (1). „Д. Тальников. «Московский Художественный театр» (11). А. Толстая-Попова. «Мои воспоминания о Л. Н. Толстом» (9). С. Л. Толстой. «Мой отец в 70-х годах» (9). В. Фриче. «Л. Н. Толстой и Н. Г. Чернышевский» (9). „М. Цявловский. «Переписка Л. Н. Толстого с И. И. Панаевым» (9). „Н. Черныщевская-Быстрова. «Н. Г. Чернышевский после сибирской ссылки» (8). „П. Шубин. «Надвигающийся мировой кризис и революционные перспективы» (2). За рубежом. Арсений Авраамов. «Гопля, живем!» (Т). Роман Гуль. «Тунис» (6б). Л. Никулин. 4 500 километров по Франции» (1). Ольга Форш. «Париж с птичьего «дуазо»» (5); «Собачье заседание» (6). Александр „Храмов. «По шахтам и заводам Пенсильвании» (2). Илья Эренбург. «В Польше» (3, 4). От земли и городов. „Родион Акульшин. «В краю белых ночей» (1); «У архангельских краеведов» (2); «В ипой губернии» (4); «Деревенские мелочи» (6); «В колхозах под Самаркандом» (12). ‚Андрей Белый. «Армения» (8). Ст. Злобин. «По Башкирии» (б). Анна Караваева. «В степной коммуне» (11). „М. Подгорный. «Слезы Великого Дива» — на Ленских приисках (9).

Page 271

я | линннаниниинананиилиниици —Ж——=—=ж—=Ь»ББыШШ—Ш—ШщШщы——=—=—=—=————————.— «> ’ БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ 270 О донораанииннивариавонининииниь `

Ник. Сев . н-Алтай» (4). Игорь Серик ян Хлебушко Уральский» (3). Н.С , >« прутья растут» (10). ДМ. Но Карачаю» (2). Литературные края. Ими Анисимов. «Панаит Истрати» (2). х. Демидов. «Из встреч с М. Горьким» (3). А. Дивильковский. «Наша деревня в зеркале романа» (7); «Пролетписатель начального: часа (Ф. М. Решетников)» (12). Веёволод Иванов. «Сантиментальная трилогия» (3). Генрик Каменский. «Пшибышевский и Даниловский» (1); «Современная польская литера-- тура» (11). А. Луначарский. «Ленин и Раскольников о Толстом» (9). Ф. Раскольников. «Еще о Толстом (ответ тов. Луначарскому)» (9). Л. И. Рузер. «Плохое обращение с историей, или мистика крови» (о романе Мстиславского «На крови») (7). А. Свирский. «Встречи» (3). Д. Тальников. «Гершензоновская Москва» (4); «Горе от ума» перед судом современности» (5); Литературные заметки «Наши за границей»: о Маяковском, В. Инбер }Е. 3Зо- зуле (8); о «Преступлении Мартына» Бахметьева и Зависти Олеши (6); о «Братьях» К. Федина и о «Записках псэта» (9); о «Пушторге» Сельвинского (10); о новейшей поэзии (11). - В. Фриче. «В защиту «чрационалистического» изображения человека» (1); «М. Горький и пролетарская литература» (3). НТ Е": [Критика и библиография. И. А. Аксенов. И. Сельвинский «Записки поэта» — Гиз (4). С. Аф-в. Гл. Алексеев «Свет трех окон» — «Недра» (11). А. Бек. С. Решетов «К новой жизни» — «Мол. Гвардия» (7). Ник. Богословский. Ив. Касаткин, Собр. соч., т. ИП, Зиф (6). И. Бороздин. М. Павлович (М. Вельтман), Собр. соч., г. 1Х.— Гиз (1); Г. Картер и А. Мейс <—^ «Тутанхамон» — Гиз (4); «Сов. страна» альманах — Гиз (5); С. Вельтман «Восток в художественной литературе» — Гиз (11); Ал. Вайсброд. Г. Никифоров, Собр. соч., тт. 1, ПГ—Зиф, «Тридцать три оказии», Гиз (4). В. Глебов. П. Орешин «Жизнь учит» — Гиз (12). Т. Гриц. Л. Рейснер, Собр. соч., т. [ (3); Б. Кушнер «Сто три дня на Западе» — Гиз (5); П. Медведев «Драмы и поэмы А. Блока» — Изд. писателей в Ленинграде (6); Л. Толстой Неизданные произведения — «Федерация» (11); М. Горький «О пи- сателях» — «Федерация» (11). Н. Гудзий. Н. К. Пиксанов «Областные культурные гнезда» — Гиз (4). Ив. Ежов. Л. Никулин «Матросская тишина» — «Круг» (2); Л. Островер «Когда река меняет свое русло» -—— Гиз (3). С. Евгенов. М. Марич «Сухие ветви» — Гиз (3). В. Заверин. Записки Ек. Сушковой — Аса4епта (3). Евг. Книпович. Авд. Панаева «Семейство Тальниковых» -— Асадепиа (1); Вивиан Итин «Высокий путь» — Гиз (2); А. Чапыгин, Собр. соч., т. И — Гиз (2); Генрих Клейст «Михаэль Колпаас» —Аса4епиа (3); И. И. Панаев «Литературные воспоминания» — Асадепта (3); М. Слонимский «Средний проспект» — Гиз (5); П. Орешин «Ничего не было» — Гиз (6); В. Каменский «Пушкин и Дантес» — «Заккнига» (6); К. Тре- нев, Собр. соч., т. [ — Зиф (7); Саркис Асрибекян «Жизнь -— Зиф (7); Ричиотти «Без маски» — Гиз (7); Д. В. Григорович «Литературные воспоминания» — Аса-. аепта (10); А. К. Виноградов «Мериме в письмах к Соболевскому» — Моск. худож. изд. (10). В. Красильников. Дм. Петровский «Галька» — «Круг» (1); Л. Завадовский «Железный круг» — «Недра» (4); Н. Кругиков «Черная половина» — «Недра» (4); С. Обра- дович «Поход» — Зиф (6); А. Ульянский «Мохнатый пиджачок» — Изд. ниса- телей в Ленинграде (9); Ник. Москвин «Буквы на клеенке» — Моск. изд. писателей (9); П. Яровой «На острие ножа» — Зиф (12). Н. Лернер. А. П. Чехов, Несобранные письма — Гиз (2); Мурановский сборник — Изд. музея им. Тютчева (4); Д. Н. Егоров: «Записки солдата Берналя ` Диаза» —- Изд. Брокгауз-Ефрон (4); А. Пушкин «Дубровский» — Изд. «Крестьянской га-

Page 272

БЛИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ 271 зеты» (7); Ольга Форш и С. П. Яремич «П. П. Чистяков» — Изд. Комитета по- пуляризации художественных изданий (9). пашов. «Похождения Бернгарда Шварца»— Злф (12). ирецкий. С. Жданов «Мартемьяниха»-—Гиз (5); Бела Илеш «Барак № 43›-—Моск.. Рабочий» (б). Оксенов. Н. Никитин «Преступление Кирика куденко», «Обоянские повести» — «Пролетарий» (10). Павлов. М. Волконская «Симфония» -— «Круг» (7). лонская. С. Г. Адамс «Разгул» — Гиз (7); С. Третьяков «Чжунго» — Гиз (3). 1дченко. Н. Крашенинников «Целомудрие» — Зиф скольников. И. Сталин «Об оппозиции» Гиз (1); П. М. Керженцев «Диктатура про-- летариата» — Гиз (10). вякин. А. Дорогойченко «Буран» — «Молодая Гвардия» (6). ‚ Розенталь. «Писатели! и; книги»: И. Касаткин «Кузькина мать, Н. Златоврат-. ский «Устои», Н. Жуков «Неладное», В. Ряховский «Глухари», М. Ройзман «Ми- нус шесть» (8); Н. Катков «Рясная ягодка», К. Вагинов «Козлиная песнь, П. Слетов «Прорыв» (10). Б. Лекаш «Когда Израиль умирает» — «Прибой» (3); П. Е. Щеголев «Дуэль и смерть Пушкина» — Гиз (3); Б. Лекаш «Польша без маски» — «Прибой» (4);. В. Левицкий (В. О. Цедербаум) «За четверть века» -— Гиз (4); «Деятели рево-. люц. движения в России» — Изд. Всеросс. общ. политкаторжан (6); В. Евгеньев- Максимов «Очерки по истории социалистической журналистики» — Гиз (7); «На- родовольцы после.1-го марта 1881 г.» — Изд. Всеросс. общ. политкаторжан (7); Джемс Фредер «Золотая ветвь» — Изд. «Атеист» (7), М. Горев «Против антисеми- тизма» — Гиз (7); Н. Ильюхин и М. Титов «Партизанское движение в Приморьи»—- «Прибой» (7); Б. Виноградов «Мировой пролетариат и СССР» — Гиз (9). пеклов. Л. Тихомиров «Воспоминания» — Гиз (2). гер: Ф. М. Достоевский и И. С. Тургенев. История одной вражды—Аса@епиа (9). у. Нина Смирнова «Закон земли» — Гиз (3). ом. Анна Караваева «Юность на Грязной»—Гиз (5); А. Новиког-Прибой, Собр. соч., тт. 1--У— Зиф (10). мин. А. Ширяевец «Волжские песни» — «Круг» (5). 1нговатов, Ольга Форш «Горячий цех» — Гиз (2). Шафир. С. Буданцев «Командарм» — Гиз, «Японская дуэль» — «Прибой» (1). прайх. «Декабристы и их время», т. Г — Изд. политкаторжан (9). ‘обсон. В. М. Энгельгардт «Формальный метод» — Асаадепта (5); Проф. Л. Шюккинг- «Социология литературного вкуса» — Аса4епма (11). убовский. И. Маца «Литература и пролетариат на Заиаде»›—Изд. Комакадемия (1). иче. Письмо в редакцию (11). ков. Письмо в редакцию (7). кционная коллегия: Вл. Васильевский. Издатель: Государственное издательство. Вс. Иванов. С. Канатчиков. Ф. Раскольников. В. Фриче. прес редакции: Москва, Ильинка, Старопанский пер., 4; тел. 5-63-12.

Page 273

СОДЕРЖАНИЕ. Ч иривньичивыь Стр. Павел Кофанов. Мишхина судьба — повесть .... З Илья Эренбург. Заговор равных — роман (окончание) 37 Алексей Жабров. Первый полет — рассказ ...... ооо. 87 Виктор Шкловский. ‚Краткая и достоверная 'повесть о ворянине Болотове | (по его запискам составленная) 97 П. Антокольский. Ответ Вулкана (из В. Гюго) —стихи 137 П. Радимов. Нзрон — стихи. ..... и... 189 Сергей Герзон. «Любимая здесь»... — стихи. не 190 А. Лозовский. Новый этап классовой борьбы... ..... 192 А. Березина. Дневник девушки (1897—1997) — (окончание). . . 200 От земли и городов РБ. Акульиин. В колхозах под Самаркандом . 228 Литературные края А. Дивильковский. Пролетписатель начального часа (Ф. М. Решетников; . 245 Критика и библиография Рецеизин: В. Глебов. — П. Орешин. «Жизчь учит» В. Красильников. -— П. Яровой. «На острие ножа» С. Лэпашов. — Вл. Снегирев. «Похож- дения Беригарда Шварца». 264 Библиографический указатель «Красной Нови» за 1928 г. . 267 ОТ РЕДАКЦИИ: Роман Ильи Еренбурга «Заговор равных» напечатан в № Пи № 12 «Красной Нови» не полностью, а с некоторыми сокращениями.

Page 274

ТОВ Пуинииииииниминонононноооьооомооооо оон О 9 О Я В

ООО В ими НАНА ВНР ТОО ини Я @ О В ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКВА — ЛЕНИНГРАД ОТКРЫТА ПОДПИСКА НА 1929 ГОД НА НОВЫЙ ЖУРНАЛ НАШИ ДОСТИЖЕНИЯ Отв. редактор М. Горький. Замест. отв. ред. А. Халатов и проф. Н. К. Кольцов. ОТДЕЛЫ ЖУРНАЛА И РЕДАКТОРЫ ОТДЕЛОВ: НАУКА—проф. Н. К. Кольцов. ТЕХНИКА И ПРОИЗВОДСТВО-—_А. 3. Гольцман и проф. Л.К. Мартенс. СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО — В. Г. Вильямс и Я. А. Яковлев. КУЛЬТУРА И БЫТ—С. И. Канатчиков, П. М. Керженцев, М. Е. Коль- цов, Г. И. Крумин, М. С. Эпштейн и А. А, Фадеев. ИСКУССТВО — А. В. Луначарский, А. И. Свидерский и В. М. Киршон. ХРОНИКА — С. Б. Урицкий. Журнал „НАШИ ДОСТИЖЕНИЯ“ ставит перед собой задачу развернуть перед массовым читателём картину того большого строительства, которое происходит в СССР. Освещает достижения на фабриках и заводах, на полях, во всех обла- стях науки, техники и культуры, в быту трудящихся. Журнал рассказывает о наших достижениях широким массам‘ рабочих и крестьян в живой и доступной для понимания форме. ‚ на год (6 книг) —6 руб., ПОДПИСНАЯ ЦЕНА: на 1]. года —3 руб. 50 коп. Цена отдельного номера — 1 р. 30 к. . Москва, центр, Ильинка, 3, Периодсек- Подписку направлять: тор Госиздата, тел. 4-87-19; Ленинград, Проспект 25 Октября, 28, Ленотгиз, тел. 5-48-05; в отделения, ма- газины и киоски Госиздата; уполномоченным, снабженным специаль- ными удостоверениями; во все киоски Всесоюзного контрагентства печати; в почтово-телеграфные конторы и письмоносцам. са

ПОДЛИСНА ПРИНИМАЕТСЯ: Москва, Центр, Ильинка, 3, Периодсентор Госиздата, тел. 4-87-19, в отделениях, магазинах и ниосках Госиздата. < я НИЕ к ППОНИАИ | 21929... [.] му В | 1 [ Домом оное ЧИИООООООУАЮОООЮ ООО ЮОЩООЛОВ УАЗ ООВАОЗОО ООО ВОО ОВОВАОВОО ООВ ООО ОВО ВОО ЫНО

Page 275

Тр. 75 к. ТОО И ЕЯ иона ни ФО ЮВ | ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО. МОСКВА -- ЛЕНИНГРАД ОТКРЫТА ПОДПИСКА НА 1929 ГОД на ежемесячный литературно-художественный и научно-публицистический журнал КРАСНАЯ НОВь Под редакцией: Вл. Васильевского, Вс. Иванова, С. Канатчикова, | Ф. Раскольникова, В. Фриче. В первых книжках журнала КРАСНАЯ НОВУЪ за 1929 г. начнутся печатавием; № 1. Новый роман Вс. Иванова „КРЕМЛЬ“ и „ПОВЕСТЬ О НЕИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ“. 2. Отрывки из нового романа Федопа Гладкова „ЭНЕРГИЯ“. | 3. Рассказ К. Федина „СТАРИК“ и др. В 1929 году в журнале” КРАСНАЯ НОВЬ кроме того будут напечатаны: М. Горъький—Отрывки из 3-Й части грилэгии „СОРОК ЛЕТ“ („Жизнь Клима Самгина“). о Б. Пильняк. Повесть. „ПИМЕНОВСКИИ ПЕРЕУЛОК“. Юрий Олеща. Повесть. „НИЩИЕ“. | В. Катаев. Повесть. „СУДЬБА ГЕРОЯ“, Глеб Алексезв. Повесть. „СПАРТАК и МАЙЯ“. | В :929 году в журнале КРАСНАЯ НОВЬ греднохлагаются к напечатанию новые произведения; Глеба Алексесва, А. Аросева, Вл. Бахметьева, Андрея Белого, С. Буданцева, | | Изана Вольнова, Ф. Гладкова, В. Дмитриева, С. Заяицкогс, Вс. Иванова, 8 В, Каверинз, А. Караваевой, В. Катаева, С. Клычкова, М. Кольцова, Б. Лав- } ренева, Леонида Леонова, Ю, Либединского, Вл. Пидина, Н. Ляшко, Х, М. Му- В | гуева, С. Малашхина, Н. Никитина, Г. Никифорова, Л. Никулина, А. Нови- кова-Прибоя, Ив. Новикова, Ю. Олеши, П. Павленко, Б. Пильняка, А. Пла- В тонова, П. Романова, С. Семенова, А. Серафимовича, С. Сергеева-Ценского, # | М. Слокимского, А.Толстого,Ю.Тынянова, А. Фадеева, К..Федина, А. Яковлева и др. Псэмы и стихи: Н. Антокольского, Н. Асеева, Э. Багрицкого, А. Безымеч- | ского, С. Городецкого, А. Жарова, В. Инбер, В. Ильиной, В. Казина, В. Ки- № риллова, С. Кир-аноза, С. Обрадовича, [1]. Орешина, Б. Пастернака, П. Ра- димова, Вс. Ро’‹дественского, И. Садофьева, Г. Санникова, В. Саянова, | М. Светлова, И. Сельвинског^, М. Тарловского, Н.Тихонова, Н. Ушакова и др. | В научно-публицистическом и литературно-критическом отделах журнала принимают участие: И. Анисимов, Д. Аранович, Беспалов, И. Бороздин, А. Бубнов, Н. Бухария, | Вл. Васильевский, Б. Волин, С. Гусез, А. Дивильковский, Ив. Ежов, А. Ену- | килзе, С. Ингулов, М. Калинин, С. Канатчиков, П. Керженцев, Феликс Кон, } Н. Крупская, И. Кубиков, П. Лебедез-!!олянский, А. Лозовский, А. Луначзо- ский, Д. Мануильский, И. Маца, В. Молотов, Н. Осииский, Г. Поспелов, й Ф. Раскольников, С. Розенталь, Ф. Ротштейн, Д. Рязанов, М. Савальев, А. Свилерский, И. Сталин, КЮ. Стеклов, А. Стецкий, Д. Тальников, В. Фриче, А. Халатов, Г. Чичерин, Г. Якубовский, Ем. Ярославский и др. | ПОДПИСНАЯ ЦЕНА: на год—16 р., на 6 мес.—9 руб., на 3 мес.—4 р. 50 к. Цена отдельного номера 1 р. 25 к, ЗА ЗАААБН ОН АВАЗЕОАЧОНОНВН ЗАЧЕТ НовоНоВ | 1 | 115 1] НМА И | р 19 Подписку налравлять: Москва, Центр, Ильинка, 3, Периодсектор Госиздата, гел. 4-87-19. Ленинград, Проспект 25 Октября, 28, Ленотгиз, тел. 5-48-05. В отделения, магазины и киоски Госиздата, уполномоченным, снабженным специальн. удостоверениями, во все ккоски Всесоюзного контр- агентства печати, во все почтово-телеграфные конторы, а также письмоносцам ИНИИ Но Иа